Я надеваю лямки подплечной кобуры, навинчиваю глушитель и сую револьвер в кобуру. Затем облачаюсь в серый твидовый пиджак, специально пошитый с таким расчетом, чтобы скрадывать очертания оружия. Моя зимняя куртка имеет на изнанке левой полы три тесемочки с залипалами. Продеваю их в полукольца с изнанки пиджака и застегиваю. Порядок. Теперь можно одним махом левой руки распахнуть одежду и правой достать револьвер. Что я и проделываю несколько раз перед зеркалом, предварительно выщелкнув патроны из барабана. Движения отработаны до безупречности рефлекса, р-раз, левая отбрасывает полу, правая выхватывает револьвер, ноги пружинисто сгибаются в полуприседе, согнутая левая рука выставлена вперед, кулак правой, сжимающей рукоять, упирается в бок. Попробуй выбей ствол. Дважды щелкает курок. Попробуй увернись. Я всегда стреляю дважды, так нас учили. Клац-клац. Ну-ка, еще раз. Чертов глушитель всегда чуточку мешает, рука идет по слишком длинной дуге. Клац-клац. Еще. Клац-клац. Порядок.
У человека в зеркале спокойное сосредоточенное лицо. Как если бы он делал легкую гимнастическую разминку перед завтраком.
Заряжаю барабан, и револьвер отправляется в кобуру, до восемнадцати-ноль-пяти по местному времени.
Все готово. Я выхожу из квартиры с кейсом в руке, запираю дверь и ставлю контрольку.
В машине, пока прогревается движок, достаю из кармана обычную вроде авторучку, свинчиваю колпачок и вытряхиваю на ладонь экранирующий футляр, из которого вынимаю маячок. С виду просто анодированная булавка, чуть потолще портняжной, с петелькой на конце. Засекается она в радиусе полутора километров. Не так уж много, но и не мало. А встроенный автомобильный маячок пеленгуется на расстоянии до пяти километров. Если пастухи на вертолете, и того больше. Помнится, как говорил нам инструктор, можете идти на акцию без штанов, но без маячков – упаси боже.
Прикалываю лжебулавку в глубине нагрудного кармана.
Автомобильный маячок включается заодно с цепью зажигания. В частности, на тот случай, если мою «Самару» попытаются угнать. Обычно перед ездой я его выключаю потайной кодовой кнопкой. Но сейчас он остается попискивать на своей фиксированной частоте.
Акция началась.
Едва я вырулил со двора на улицу, за мной мной прицепились пастухи на серой, как мышка, «семерке». Завидев их, я прикасаюсь к зеркальцу заднего вида, словно бы поправляя его. «Эй, ребята, вы кто?» В ответ мигают подфарники. Точка, тире. «Не дрейфь, свои».
Невидимая махина «Карата» заработала на всю свою тихую мощь. Но я не ощутил, как бывало, успокоения и легкости от того, что вхожу в этот продуманный, слаженный и отшлифованный до мелочей механизм. Ни с того ни с сего подумалось, что рано или поздно могут поздравить с днем рождения меня самого. И до последнего момента, пока не грянет сдвоенный выстрел, я ни о чем не буду подозревать. Как вот теперь парень в Таллине.
Выезжаю к Деглавскому мосту, проношусь над хлопотливо стучащим внизу товарняком, за мостом сворачиваю налево, здесь самый удобный и быстрый путь в центр. Серая «семерка» неотступно держится метрах в пятидесяти позади. На привокзальной площади, когда я поворачивал на Меркеля, они едва не отстали в мешанине машин и троллейбусов, но нагнали меня возле «Сакты». Сворачиваю на Ленина, то есть, виноват, на Бривибас. Не так давно, выезжая с бульвара Райниса на Ленина, я увидел, что уличная табличка заменена и вместо двуязычной надписи красуется крупно, по-латышски – «Brivibas». Проспект Свободы, значит. Ну-ну. Не могу сказать, что эта синяя с белыми буквами табличка привела меня в восторг. Впрочем, они могут переименовывать улицы хоть каждый день, это на моей работе ничуть не скажется.
А памятник Свободе, мимо которого я сейчас проезжаю, очень красив. Мне нравится понурая бронзовая статуя, которая стоит в позе ныряльщицы на верхушке высоченного обелиска, и три звезды в ее руках, не то коньячная реклама, не то мечта подполковника.
Поворачиваю направо и припарковываю «Самару» неподалеку от Пороховой башни, у подножия пустынной, безлиственной и бесснежной Бастионной горки. Мои пастухи проезжают немного вперед, к изгибу канала и трамвайной линии. Подождав, покуда они развернутся и припаркуются на левой стороне, я запираю машину и иду в Старую Ригу.
Контора моего якобы кооператива находится на одной из узеньких боковых улочек. А поблизости есть два очень славных проходняка, где можно при случае сделать заячью петлю.
Один из пастухов остается сидеть в «Ладе», второй следует за мной, пока я не вхожу в дверь, рядом с которой красуется вывеска «Совместное предприятие КСКД».
При моем появлении Раймонд поднимает от кипы бумаг свою печальную морду некормленного и невыгулянного бульдога.
– Чао, – здороваюсь я, как заправский латыш.
– Здравствуйте, Александр, – замогильным голосом говорит Раймонд, пожимает мне руку и снова усаживается в кресло. Судя по тону, сейчас он объявит, что всю контору увольняют и отдают под суд, а сам он смертельно болен и вдобавок приговорен к повешению.
– Что новенького? – нагло интересуюсь я.
