Рогожкин шел в центре колонны, машину вел уверенно, держался, как привязанный, кузова фуры, идущей впереди, не приближаясь к ней ближе, чем на пятнадцать метров, что говорило об опыте. Стефанович, оценив нового водителя, одобрительно кивнул. Взял с панели рацию, вызвал машину, следующую за ним: «Проверка связи!», потом соединился по очереди со всеми фурами колонны.
Связь работала безупречно. Стефанович вновь удовлетворенно кивнул и прибавил скорость. Красная стрелка спидометра, нервно подрагивая, достигла отметки «сто двадцать» и застыла на ней.
Колонна, грохоча, мчалась в Москву, в бывшую столицу бывшего государства. Иногда Стефанович выходил на связь, проверял, как там его подопечные водители – все было в порядке.
А Рогожкин всю дорогу, до самой Москвы, думал о Насте, улыбался размягченно, думал, какой подарок он купит ей в Белокаменной и удивленно спрашивал себя: почему же суматошная жизнь-злодейка не познакомила его с Настей раньше? Вот уж действительно злодейка…
После Москвы поездка за грузом в Италию, затем опять в Москву, потом на Урал, в Екатеринбург, оттуда в Болгарию, а из Болгарии вновь рейс в Москву. Скорее это будет «томатный» рейс. А может, какой-нибудь еще.
И всего лишь три, максимум четыре дня займет в этом плотном графике маленький уютный городок Лиозно. Больше Стефанович отдохнуть не даст. Пока есть работа – надо работать.
Владимир Левченко пролежал в больнице четыре дня. Его поместили в перенаселенную, с грязными стенами палату, где кроме шести коек стояли еще три раскладушки. Левченко оказался слишком уж необычным больным – не каждого из здешних доходяг бандиты привязывали веревками к дереву, оставляя на съедение лесным зверям, поэтому его уложили на широкую, старого образца, кровать, украшенную двумя рычагами, с помощью которых можно было поднимать и опускать одну половинку кровати.
Сутки Левченко проспал – после успокоительного укола погрузился в забытье, будто попал в густой туман, и поплыл в этом тумане, не видя ничего и не ощущая берегов, потом очнулся, приподнялся на постели:
– Где я?
Вид у него был еще тот: темная трескучая щетина, превратившая Левченко в беспощадного абрека, черные провалы под глазами, распухший нос и отвисший подбородок.
И боль. Боль во всем теле. Каждая мышца ныла, источала слезы…
– Где я? – вновь ошалело спросил Левченко.
На соседней кровати зашевелился лохматый, рыжий, как огонь, мужик:
– Не мешай спать!
Рыжий спал, хотя за окном был день – ненастный, туманный, с пороховым угрюмым небом и многослойным машинным гулом, доносившимся из-за деревьев. Левченко обессиленно опустил голову на подушку. Он находился в том состоянии, когда человек не помнит абсолютно ничего – ни имени своего, ни города, в котором живет, ни прошлого, ни настоящего, ни друзей, ни недругов…
Но потом словно бы что-то включается – щелкает некий механизм и из клубящегося темного тумана проступают светлые пятна, и вместе с ними – некое осознание жизни, вырисовывается сама реальность.
Так произошло и с Левченко. Он не удержался, застонал глухо и тоскливо, из глаз его выкатились две крупные, обжигающие слезы – он вспомнил все, что с ним произошло, вспомнил в мелочах, и вжался головой в подушку, страшась того, что это может когда-нибудь повториться. Ведь существует же закон парности случаев…
Он вспомнил и молодых ребят в милицейской форме, одного – с погонами капитана, с жестким лицом и светлыми льдистыми глазами, другого – белолицего, щекастого, в бронежилете, с автоматом в руках, и то, как они под видом проверки на предмет наркотиков задержали фуру и что вытворяли в лесу, когда привязывали его к дереву.
Левченко снова застонал, у него перехватило дыхание, и рыжий злобный мужик вторично вскинул лохматую голову:
– Эй, медики! Зайдите сюда кто-нибудь!
На зов долго никто не отзывался, потом в дверь заглянула низкорослая, широкая в кости старуха, – халат на ней был натянут так туго, что лопнул сразу в нескольких местах, а под мышками виднелись порванные проймы, – старуха недовольно оттопырила нижнюю волосатую губу.
– Чего орешь?
Лохматый потыкал пальцем в Левченко.
– По-моему, он загибается.
Старуха, будто опытный стрелок, определила, что клиент не загибается, презрительно отчитала лохматого:
– Дур-рак!
Левченко действительно не загнулся – уже через день почувствовал себя сносно: он побрился и стал походить на человека, и когда в палате появился следователь в милицейской форме, поверх которой был накинут белый, насквозь светящийся от старости халат, первым делом спросил:
– Грузовик мой нашли?
Следователь сел на скрипучий стул, специально принесенный из кабинета заведующей, поправил халат на коленях и сказал, глядя куда-то мимо напряженного, вытянутого лица Левченко:
– Нашли.
– Пустой?
Вздохнув, следователь выдержал паузу и произнес:
– Выгребли все подчистую. Единственное что – не подмели только.
Он по-прежнему смотрел мимо Левченко, словно бы боялся встретиться с ним глазами. Левченко выругался:
– Суки!
