– М-да, мужик, горя тебе хлебнуть пришлось, как русскому десантнику в городе Грозном в декабре девяносто четвертого года… М-да. Сочувствую, – старший лейтенант покивал головой. При этом светлый блинчик лысины то пропадал, то возникал вновь. Левченко с трудом сдержал смех – что-то на него нашло… Старший лейтенант собрал бумаги и сказал: – Ты, товарищ Левченко, посиди тут немного, подожди, а я у начальства подпись получу и будем оформлять новые права. – Он обращался к Левченко на «ты» и не стеснялся этого, он вообще, наверное, ко всем водителям обращался на «ты». – Договорились?
Левченко покорно кивнул: как скажет начальник с милицейскими погонами на плечах, так и будет.
Старший лейтенант отсутствовал долго, минут пятнадцать, наверное, и вернулся растерянный. Изумленно потряс своей реденькой курчавой шевелюрой.
– Не пойму ничего, – пробормотал он расстроенно.
– Случилось что-нибудь? – Левченко почувствовал неладное, приподнялся на стуле, неприятный холодок разлился по телу.
– Случилось, случилось! – Старший лейтенант раздраженно повысил голос, который вдруг сделался неприятным, резким. – Пендюлей от подполковника получил. Ни за что ни про что… И все из-за тебя, мужик!
– А я-то тут при чем, товарищ старший лейтенант?
– При том, – пробурчал тот зло. – Обойдешься пока без прав.
– Как без прав? – у Левченко перехватило дыхание. – Как без прав?
– А так! – почти пролаял старший лейтенант.
– Я же водитель!
– Ну и что? Поработаешь пока слесарем. Слесарю права не нужны, – он вытянул голову в сторону двери и хрипло позвал: – Следующий!
– Но как же так? – взмолился Левченко, в нем все натянулось, наполнилось болью, он поднял перевязанные руки, будто хотел сдаться в плен этому кавказцу с бараньим взглядом. – Мне же работать надо!
– Иди и работай! Кто тебе мешает? Следующий!
– А когда можно прийти за правами?
– Не знаю… Загляни через год, там видно будет. Следующий!
Левченко вышел из ГАИ совершенно лишенным сил, постоял немного на улице, хватая раскрытым ртом воздух, затем с трудом доплелся до ближайшей скамейки и с маху плюхнулся на нее. Дрожащими пальцами сгреб с куста кучерявый пушистый снежок и, пока он не начал таять, быстро кинул его в рот.
Ни холода, ни вкуса снега не почувствовал.
– Как же так? – пробормотал Левченко шепотом. – Как же так?
Он сидел на скамейке минут двадцать: руки тряслись, слезы стояли в глазах, обида разрывала ему сердце. Но ведь свет клином на этом старшем лейтенанте не сошелся. Есть другие начальники в погонах, есть другие ГАИ… А пока надо думать о том, как жить дальше. Конечно, Левченко может устроиться слесарем, и будет зарабатывать неплохие деньги, особенно когда поднатореет в новом деле, будет получать даже больше, чем за баранкой фуры, но потеряет нечто другое, о чем плешивый старлей может только догадываться. Левченко выпадет из некого особого братства шоферов, его отлучат от дороги, а отлучить шофера от дороги – все равно что лишить человека хлеба и воды.
Он вернулся домой в темноте. Матери не было – скорее всего она пошла в школу по каким-нибудь делам либо в магазин купить продуктов.
Едва Левченко переступил порог, его встретил бодрый вскрик:
– Быть того не может!
Левченко не выдержал, улыбнулся – это был попугай Чика, маленький, желтый, словно цыпленок, очень сообразительный, беспородный. Левченко приобрел его на рынке в Смоленске, точнее, выменял на бутылку дурной кавказской водки.
Чика оказался существом талантливым – он имел живой, не «транзисторный» голос. Большинство попугаев говорят искаженно, а Чика воспроизводил человеческую речь очень чисто, с «живыми» красками.
Любимыми фразами у Чики были «Ага» и «Быть того не может!». Он очень любил, когда в коттедже бывали гости, внимательно слушал их разговоры, кивал головой и вставлял свои громкие словечки, часто сбивая говорящего с толку. Да и как не сбиться, если на пламенную правдивую речь вдруг следовало безапелляционное резюме, произнесенное очень громко и четко:
– Быть того не может!
Еще Чика выучил длинную сложную фразу, адресованную самому себе: «Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый…».
Левченко открыл дверцу в клетке, выпустил желтого беспородного цыпленка в комнату полетать – пусть малость разомнется. Чика первым делом подлетел к зеркалу, уселся на одежную щетку, лежавшую на приступке и внимательно оглядел себя.
– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – произнес он радостно, повернулся к зеркалу одним боком, потом другим, гордо вскинул голову: Чика нравился сам себе.
Левченко печально улыбнулся: попугаю можно было позавидовать – никаких забот, никаких хлопот… Сам же он пока не знал, что ему делать.
Сильно заныла правая рука – похоже, воспалился шов на запястье. Надо идти к врачу.
Медицина сейчас стала неведомо какой. Одни говорят – платная, другие – бесплатная, как и прежде, третьи – смешанная, четвертые талдычат еще что-то, хотя главное не изменилось: как была она беспомощной, так беспомощной и осталась.
– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – вновь проговорил попугай, продолжая любовно смотреть на себя в зеркало.
