– А с какой стати Москве быть ласковой? – спросил его шофер со странной фамилией Рашпиль. Был он высокий и тонкий, будто жердь, в рейсах не брился, густо зарастал жесткой трескучей щетиной медного цвета. – Она все имеет, все захапала себе, купается в сале и масле одновременно, и ей наплевать с колокольни Ивана Великого на всех, кто не имеет ничего. Богатые нищих не разумеют. Разве не этот закон – главный в Москве?
– Ну и чего она добилась, твоя Москва? – Шушкевич воробьем запрыгал вокруг длинного несуразного Рашпиля.
– Она – твоя точно так же, как и моя, – угрюмо огрызнулся Рашпиль.
– Чего добилась? Того, что все ее ненавидят?
– А ей на это наплевать.
– Доплюется Белокаменная, на семи буграх стоящая, – в горле у Шушкевича задребезжало что-то ржаво и угрожающе, – не плевать, а блевать будет. Соскребут пуп с большого пуза России лопатою… Воров где больше всего скопилось? В Москве. Разбойников, чьи руки по самые подмышки замараны кровью, их где больше всего? В Москве. Хапуг-чиновников? В Москве. Нехристей? В Москве, – Шушкевич сжал обе руки в один большой кулак и потряс этим кулаком, будто гирей. – В Москве-матушке осело все самое худое, что есть на белом свете.
Рогожкин не раз слышал, как люди с ненавистью говорили о Москве, считая, что в этом городе действительно осело вселенское зло, и ему делалось грустно – все-таки в Москве нормальных людей гораздо больше, чем преступников, много больше. А неугомонный однофамилец бывшего белорусского спикера всех москвичей причесывает под одну гребенку: все, мол, тут плохие! Да нет, не все!
– Кончай базар! – встрял в разговор Стефанович.
Мигом осекшись, слово старшего – закон, Шушкевич поднял обе руки – показал, что сдается.
– Молчу, молчу!
Хорошим качеством обладал Шушкевич – остывал так же быстро, как и загорался.
– Слушай, Рашпиль, ты хотя бы побрился, – повернулся Стефанович к длинному, раскачивавшемуся на кривоватых ногах Рашпилю, – не то остановят нас где-нибудь на посту ГАИ и дальше не пустят. Задержат, как чеченских бандитов.
Рашпиль задумчиво поскреб щетину на щеке, соображая.
– Я ведь, как Фидель Кастро, – наконец произнес, – пока домой не вернусь – бриться не буду.
– Революционер! – Стефанович фыркнул. – Смотри, если гаишники прицепятся, выручать тебя не буду. – Он обвел глазами водителей. – Ну что, братва? В путь-дорогу готовы?
– Готовы, – Шушкевич не удержался, подпрыгнул, дернул в воздухе короткими ногами, будто балерина на сцене.
– Сейчас заедем в один большой дешевый магазин, супермаркет называется, за подарками… И потом – домой!
Рогожкин купил Насте пушистую мохеровую кофту цвета чайной розы и ладные итальянские туфли – самые модные, моднее нет, как пояснила Рогожкину продавщица, – а также маленький флакончик туалетной воды «Шанель». В этих духах, да в одеколонах Рогожкин не разбирался и очень переживал: а вдруг Насте не понравится?
Весь путь до Лиозно Рогожкин шел следом за фурой Шушкевича. За окном кабины стремительно неслась, исчезая сзади, серая, чуть припудренная легким морозцем дорога – в этом году морозы ожили что-то очень рано. Рогожкин думал о Насте, и ему становилось еще уютнее и покойнее…
Кофта и туфли подошли Насте как нельзя лучше, туалетная вода, произведенная в Париже, вообще вызвала восторг. Настя от удовольствия даже покраснела, приблизилась к Рогожкину и поцеловала в щеку.
Вечером они пошли в кино – смотреть старый американский фильм «Великолепная семерка» с Юлом Бриннером в главной роли.
– Говорят, он русский, – прошептала Настя Рогожкину на ухо, – Юл Бриннер этот…
Рогожкин тихонько дотронулся до ее руки.
– Сейчас этого актера уже никто и не знает. Забыли. А раньше он гремел…
– Не скажите. В Лиозно этот фильм очень популярный. У нас его крутят уже лет пятнадцать. Регулярно, каждые два месяца… И не надоел.
– Я где-то читал, что он не Юл, а Юлий, и действительно русский. Родился в Сибири. А потом его отец увез из Владивостока, он еще гимназистом был. Пацаненком, значит…
– Отец у него кто? Белый был? Офицер?
– Обычный богатый человек. Купец.
Тут на них зашикали с заднего ряда. Пришлось замолчать.
Хоть и получил Каукалов от старика Арнаутова «добро» на выход в город, свободным себя не ощутил. К тому же тревожила его Ольга Николаевна: она словно бы забыла о нем. Странное чувство испытывал Каукалов: с одной стороны, догадываясь, что Ольга Николаевна завела себе другого партнера, он заочно испытывал к своему сопернику глухую, болью отдававшуюся в сердце ненависть, а с другой – понимал, что чем реже общение с барыней, тем для холопа лучше – голова на плечах целее будет. Характерец у барыньки тверже железа… Неровен час, замутит глаза барыньке какой-нибудь туман – и тогда все…
Он аккуратно поинтересовался у Арнаутова: куда запропастилась Ольга Николаевна? Старик сморщился, сощурился ехидно:
– Что, соскучился?
– Да так, – неопределенно отозвался Каукалов, – просто давно не видел Ольгу Николаевну.
