Тонкий и чахлый луч света показался ей просто ослепительным. Она смогла осмотреться в своей тюрьме. Увидела бетонные стены, люк в потолке.
В люке появился Артузов. Он неторопливо спустился по приставной лестнице, скинул с плеча рюкзак, стал развязывать завязки.
— И почему это я еще жива? — дерзко спросила Ника.
— Я сам этому удивляюсь. Следовало бы давно порезать тебя на кусочки. Мне очень этого хотелось.
— И что же остановило? Благородство?
— Нет, не оно. Я вообще очень слабо представляю себе, что такое благородство. Я, видишь ли, профессионал своего дела. А профессионализм не может быть благородным или безнравственным. Он просто есть.
Говоря все это, Артузов достал из рюкзака термос.
— Так, — сказал он. — Сейчас я буду тебя кормить. Чтобы не пришлось с тобой нянчиться, я отстегну тебе одну руку. Только учти: если попробуешь поиграть в героизм — будет очень плохо.
— И что же может быть хуже, чем сидеть на холоде, в наручниках?
— Ну, например, все то же самое, но со сломанными руками. Представила?
Ника представила. И именно поэтому у нее пропало всякое желание дерзить Артузову. Смелость — это замечательно, когда она не приводит к полной потере надежды на освобождение.
Артузов отстегнул ей левую руку. Поставил пластиковую тарелку с бутербродами, термос.
— Ешь.
— Ты так и не ответил, почему я вообще жива.
— Потому что ты — «анчар». И ты совершила предательство, из-за которого сорвалась самая масштабная акция, которую когда-либо задумывала наша организация. И я считаю, что ты должна получить свое наказание не здесь, а у нас, в цитадели. Твой приговор должен прозвучать из уст наших старейшин, и привести в исполнение его должны перед лицом всех тех, кто лучше тебя, кто не продал свое дело.
— А думаешь, я его продала? Ты спросил меня, почему я не довезла бактерии?
— Это уже неважно, — пожал плечами Артузов. — Любое твое объяснение останется только словами.
Ника поняла, что все так и есть — Артузову намного важнее, что он не смог выполнить задание. Значит, его тоже может ждать смерть.
Она сказала ему про это. Гарри ответил:
— Если старейшины вынесут мне такой приговор, я приму его так, как надлежит, — послушно и покорно. И умру, как настоящий горец, с высоко поднятой головой!
Ника поняла, что с Артузовым ей будет очень непросто разговаривать. Это настоящий фанатик, он свято верил во все, что говорил.
— Ты собираешься везти меня на Кавказ?
— Я не собираюсь. Я повезу. Завтра же. Потому что скоро большой праздник — нам исполняется пятнадцать лет. И будет правильно, если самая большая предательница умрет именно тогда.
— Ты не думал, что меня не так просто будет вывезти из города?
— Не волнуйся. Это не такая уж большая проблема. Я уже практически закончил оборудование машины. А что до милиции, так она сейчас и без того занята. В городе случилось несчастье с одним очень важным человеком. Не из официальных, конечно. Вокруг официальных такой беготни никогда бы не было. И вот ведь какая штука. Этот важный человек был очень миролюбивым, никому не устраивал неприятностей, хотя мог. И вот стоило только ему окочуриться, как весь Сочи свихнулся. Сегодня, к примеру, кто-то взорвал криминального авторитета Ясеня. Взорвал вместе с «Петушком» — это был его любимый пивной бар. Авторитета, судя по всему, будут хоронить фрагментарно.
— Ты как будто доволен.
— Разумеется. Понимаешь, я на войне. Может быть, она отличается от той, которая с танками и самолетами. Но все-таки это война. И в ней есть враги. Врагов надо убивать. Или радоваться, когда они убивают друг друга.
— Я хочу в туалет, — сказал Ника.
Артузов, подумав, ответил:
— Я дам тебе ведро. А потом вынесу — я не брезгливый.
Ника горько вздохнула.
Артузов снова защелкнул браслет на ее руке, поднялся наверх и вскоре принес пластиковое десятилитровое ведро. Поставил перед Никой и исчез. В подземелье снова воцарилась темнота.
Стиснув зубы, Ника справила нужду в ведро, а потом расплакалась от унижения.
Прошло семь дней. До назначенного срока оставалось еще три. Гришин в предвкушении большого дела заказывал снаряжение и оружие. Как понял Атаман, у него было несколько поставщиков, почему-то готовых давать это все за очень небольшие деньги. Правда, как скромно оговаривались сами продавцы, это была скорее не продажа, а бессрочная аренда. Оружие следовало возвращать после того, как оно становилось ненужным. Когда его возвращали, оно теряло в цене и находило следующего покупателя или арендатора.
Терпухин вспомнил, как на одном черном рынке ему предлагали автомат Калашникова за пятьдесят долларов. Он неподдельно удивился столь низкой цене, а торговец — жуликоватый дядька в берете с хвостиком — сказал:
— А если ты мне еще и бутылку поставишь — я тебе дам полный список тех, кого из этого «калаша» завалили. Чтение получится — отвал башки.
Юрий вежливо отказался от этой злосчастной покупки.
Сейчас Гришину надо было, чтобы оружие было максимально чистым. Он наводил справки по каждому номеру, выбитому на боевых единицах. И очень рассчитывал, что удастся удержать процент «засвеченности» оружия в приемлемых рамках.
