Коренастый, с непокрытой головой, в черной кожаной куртке, Валентин вышел без провожатых из кафе-бильярдной Теодора и Терезы Энгльериyгер; секунду-другую он постоял в тусклом свете уличного фонаря. Его кожаная куртка блеснула. Предполагая, что за мной следят, я не заговорил с ним. Степенной походкой деревенского жителя он прошел к темной подворотне. Но там, видимо, молниеносно вскочил на мотоцикл и в ту же минуту вылетел из ворот. Когда, не включая заднего подфарника, он заворачивал за угол переулка, легко подскакивая в седле по булыжной мостовой, мне он показался, вместе с густой тенью, таким неестественно огромным, будто он не на мотоцикле сидит, а на коне.
Вскоре прошел слух, что Валентин вернулся в Советский Союз, позднее следы его затерялись.
Выходящая^в Праге «Роте фане» имя Тифенбруккера словно бы забыла. Весной 1937 года, когда меня перевели из венской тюрьмы в пересыльный лагерь Вёллерсдорф, «Песте ллойд», по данным, полученным «из достоверных источников», сообщала о смерти Валентина Тифенбруккера. А в конце февраля 1938 года Валентин однажды утром, видимо после дружеской вечеринки, завтракал в пивном баре неподалеку от Венского оперного театра, а затем в кафе Добнера у Нашмаркта сыграл не одну партию в бильярд.
У господина фон Шушнига в те дни хватало забот, ему было не до охоты на коммунистов. А Вале в Австрию не бежал — он вернулся по поручению партии; о своем житье в России он не распространялся. Среди подпольщиков, все больше, увы, терявших бдительность, толки о нем передавались «по эстафете», напоминая барабанный бой высокоцивилизованных канадских индейцев; большей частью они и оказывались не чем иным, как барабанной трескотней. Потому я сомневался в достоверности переданного мне суждения, якобы высказанного Валентином, суждения, весьма, правда, оригинального, по маловероятного, имея в виду партийную дисциплину:
— Нынче самое неприятное, что ты никогда точно не знаешь, кто тебя подстрелит в один прекрасный день — враг или друг. Но возможно, что так оно повелось исстари.
Куда вернее звучало другое его предполагаемое заявление?
— Приехал в Вену, чтобы остеречь вас. Не пройдет и месяца, как немецкие войска войдут в Вену — не только с помпой, но и с гестапо.
На этот раз встретиться с ним хотел я, но, прибыв в венский подпольный центр в районе Бригиттенау, узнал, что Валентин ненадолго уехал в Венгрию в комитат города Шопрон (или Оденбурга). Не прошло и двух педель, как грохот лавины вермахта, прокатившейся по Австрии под ликование (опустим прилагательное — «восторженное») «значительной части местного населения», возвестил час рождения Великой Германии.
Валентина гестаповцы схватили только в середине апреля в Эйзенштадте, неподалеку от Оденбурга; его схватили, когда он в кафе играл в бильярд. Три недели «парили» в «римско-турецкой» бане отеля «Метрополь», после чего выслали из Вены по этапу на родину. Его родину. В концентрационный лагерь Дахау близ Мюнхена.
А теперь наконец-то я увижу его и не в Оденбурге, а в Луциенбурге. Опуская цепочку Майтены Итурра-и-Аску в карман смокинга, я прислушивался к гулу поднимавшегося вверх лифта.
— Извините, Тифенбруккер, я пройду вперед, — сказал дед, выходя перед гостем из лилипутьего лифта.
За десять минут отсутствия Куят разительно изменился. Да, это бросалось в глаза — разительно. Лицо его было теперь не желтовато-загорелое, а скорее пепельно-серое. Пушистые беличьи хвостики-усы опустились книзу. В довершение всего старик, кажется, захромал. Да, слегка прихрамывая, он торопился пройти между мной и бильярдом к двери на галерею, так, словно не было у него дела спешнее, чем выскочить на воздух. Мимоходом он успел шепнуть мне одно-единственное слово:
— Сорвалось!
Тут из кухонной ниши показался Валентин. В первое мгновение я не понял, почему его отощавшая, хотя все еще коренастая, фигура с головы до пят матово мерцала. Мне тотчас вспомнился портрет рыцаря. Вполне определенный портрет. Вполне определенного рыцаря. Но имени его в этот миг я не вспомнил.
Он шагнул ко мне… разве не слышно звона шпор? Он взял мою руку и крепко пожал ее… разве не слышно бряцанья?
Тифенбруккер заговорил хрипловатым, хорошо поставленным голосом народного трибуна, с верхнебаварским, хотя едва заметным, акцентом:
— Привет, Требла, привет. Наконец-то! Очень рад. Да, очень. Вернее говоря, я и впрямь был бы чертовски рад, если б не ужасающая нелепость этой минуты и не ее чудовищная несправедливость. Встретиться в такую минуту. Жил на свете человек, который заставлял меня хохотать… в буквальном смысле слова до слез. В последний раз, постой-ка, да, я цирке Кроне. Но и недели еще не прошло, как я из-за этого человека плакал… в буквальном смысле слова горькими слезами, а плачу я лишь в самых крайних случаях. Прими, Требла, мое искреннейшее, мое сердечнейшее соболезнование. Я скорблю и негодую. Твоего прославленного тестя пет более в живых.
Отца и Учителя не стало.
Гюль-Бабы не стало.
Константина Джаксы не стало.
«Джаксы и Джаксы» не стало.
Полковода Полковина не стало.
