Полковода де Марш-Марша и полковода Мак-Мака не стало.
Марша Ракоцидецкого не стало.
У меня начался второй за этот вечер приступ аллергической астмы.
Не избавившись вполне от хромоты, дед ввалился обратно в кабинет, дрожащей рукой дотянулся до телефонной трубки, приглушенно воскликнув: «Черт побери! Скажу-ка я этому венгру, пусть сей же час усмирит свой буйствующий патефон». Вслед за приходом Валентина сквозь бетонные потолки пробилась баркарола в исполнении Таубера. Но резкое усиление звука исказило благородную умеренность мелодии до грохочущей ярости, правда на секунду-другую всего: радиолюбитель тут же приглушил звук. Хоть и с трудом из-за приступа астмы, по я все же попросил деда не беспокоить Сабо. Поздний гость, которого хозяин дома кратко и отрывисто (словно у него тоже случился приступ астмы) информировал об экспериментах Сабо, поддержал меня. Куят плюхнулся в кресло, а я, проглотив с остатками шампанского еще три таблетки эфедрина, спросил у позднего гостя, чего он желал бы поесть и выпить.
Валентин ответил:
— Да, пожалуй, пива.
В холодильнике я нашел батарею пильзенского и поставил ему бутылку со стаканом на край бильярда; опрокинув бутылку, все равно что рабочий на стройке, он высосал ее содержимое почти наполовину. Только тогда заговорил Куят. Отрывисто, с трудом произнося слова, он сказал, что роковая весть тяжкий удар, гром среди отнюдь не ясного неба не только для нас, но для всей Европы и всего мира; всего мира, умеющего ценить смех. Провозвестие того, что в ближайшие годы миру будет вовсе не до смеху, нет. Он извинился передо мной, что всей правды мне все-таки не рассказал.
— Конечно, я предчувствовал беду. По ничего определенного не знал. А когда Валентин — уже в Швейцарии, после побега — позвонил мне из Роршаха, я спросил его. Я знал, что эти типы, арестовав Валентина, доставили его поначалу в Вену. И я спросил вас… не правда ли, Тифенбруккер?.. Не знаете ли вы случайно… что-либо определенное о Джаксе. А вы… вы, после короткой паузы… ответили… что, к сожалению… к сожалению, знаете нечто вполне оп-ре-де-лен-ное. Верно?
Поздний гость, в матово мерцающем костюме, стоял, прислонясь к бильярду, по тут опустил голову.
— Я же не мог болтать с Валентином по телефону, — продолжал Куят. — Рискованно слишком для него. И для меня. Не нацистов в военном санатории Давоса я опасаюсь, хотя, может, они и подслушивают разговоры из Луциенбурга. А швейцарскую полицию, она тоже выборочно подключается, в последнее время особенно часто, к швейцарцам немецкого или итальянского происхождения. Невзирая на то, что я нет-нет, да и подкидываю кое-какую информацию швейцарской контрразведке. Но все это пустяки. Все. Все пу… пустяки.
Дед умолк и был в эту минуту похож на огромную седовато-желтую говорящую куклу, у которой кончился завод.
— Я предчувствовал недоброе, — продолжал он, как будто его вновь «завели». — Но человек уж так устроен: он надеется. Пока его не ткнут мордой в его надежду. К тому же я не хотел, чтобы ты, услышав мои мрачные предположения, скатился кубарем к Ксане и разбудил ее… А теперь ты очень осторожно ей все рас-ска-жешь, — Кукла опять умолкла.
— Да. — Я явственно ощутил, как похрипывает, подавая голос, у меня в груди моя астма. Она похрипывала, желая, казалось, заглушить собственный мой голос, когда я, взглянув на нашего гостя, задал вопрос: — Как же все случилось?
— Минуту, товарищ. Хочу только спросить моего самоотверженного доброжелателя. Когда самое позднее мне надо отсюда выехать?
Куят:
— В час ночи. Пфифф получил точные указания. Частный аэродром, на котором пилот двухместного… как же его… да, «физелер-шторха»… ждет вас…
— Его зовут Лиэтар, если я правильно понял.
— Лиэтар. Аэродром расположен между Трамланом и Сеньлежье, в двух шагах от французской границы. Двести семьдесят километров, Пфифф в «хорхе» домчит вас за четыре часа. Лиэтар хочет подняться в воздух еще до шести утра.
— За четыре часа я как-нибудь высплюсь, а в воздухе еще задам храпака.
— Если в машинах и спортивных самолетах вы в состоянии всхрапнуть…
— Раз надо, так я и под виселицей всхрапну.
