Беседуя со мной, почтмейстерша скинула с себя халат и продолжала орудовать в весьма своеобразном туалете — в лыжных брюках и в летней спортивной сорочке, обтягивавшей ее несуществующую грудь. Потом она досуха вытерла свои худые жилистые мужские руки и, подбоченясь, спросила:
— Так что вам угодно?
— Могли бы вы оказать мне любезность?.. Одним словом, если меня сегодня вызовут к междугородному или международному телефону… словом, если кто-нибудь позвонит и меня не окажется дома, то, прошу вас, н-е-е звать к телефону мою жену. Передайте тому, кто мне позвонит, пусть попытается связаться со мной попозже днем… во вторую половину дня я буду ждать звонка в баре отеля Пьяцагалли в Санкт-Морице. Надеюсь, вы передадите это тому… тому, кто мне, может быть, позвонит.
— Особенно если вам позвонит не тот, а та? Ха.
— Шутки здесь неуместны. В случае если на мое имя придет срочное письмо или телеграмма, прошу передать их мне в руки.
— Очевидно, господин парой ожидает billet d’amour[210].
— Не угадали. Если придет телеграмма или письмо, адресованные м-о-о-о-ей жене, тогда т-о-о-о-же, пожалуйста, не передавайте ей, а вручите письмо или телеграмму мне.
— Вы подстрекаете меня к служенному преступлению.
— Ни к чему я вас не подстрекаю, — сказал я без тени улыбки.
— У господина парона и так достаточно всего на совести.
— Что вы имеете в виду?
— Пез всякой причины человека не везут в Самедан в полицию на допрос. Может пыть, вы какая-нибудь важная шишка, государственный преступник… Но вы против Гитлера, потому я на вашей стороне.
— Это делает мне честь.
— Да, надеюсь, вы не коммунист. Впрочем, пароны не пывают коммунистами.
— Ошибаетесь, милейшая. Сам Ленин по происхождению принадлежал к служилому дворянству. И Чичерин, и Вит фон Голсенау, то есть Людвиг Ренн, и многие другие.
— Гм, — равнодушно хмыкнула мадам Фауш. — Хоооладрью, — вдруг пропела она на тирольский лад своим хриплым голосом, — теперь-то я уж точно догадалась, где сопака зарыта. Вы, стало пыть, шпионите за своей супругой, вы ее jaloux[211].
— Я из принципа не jaloux, — покривил я душой. — Впрочем, мне кажется, вам я могу довериться. Понимаете, речь идет о дурной вести и я… я хочу уберечь жену от нервного потрясения.
Тут я поймал на себе эдакий почти пугливый гномий взгляд, его сопровождал свист стаккато, наподобие свиста сурка.
— Фью… Положитесь на меня. Скажите, а местные письма вашей супруге можно вручать?
— Можно!
Я поспешно перешел через дорогу в кондитерскую Янна, заказав черный кофе, вставил в глаз монокль и начал лихорадочно (так это, кажется, называется) перелистывать все, какие там имелись, швейцарские газеты за понедельник; вот-вот я наткнусь на шапку: СМЕРТЬ ДЖАКСЫ В КОНЦЛАГЕРЕ ДАХАУ. Но такой шапки я не увидел… НЕМЕЦКИЕ ВОЙСКА ПРОДОЛЖАЮТ КОНЦЕНТРИРОВАТЬСЯ ВДОЛЬ ЧЕХОСЛОВАЦКОЙ ГРАНИЦЫ… В СУДЕТАХ ВЫБРОШЕН ЛОЗУНГ: «НАШ ДЕНЬ ПРИДЕТ!» Невольно я вспомнил, что сказал, согласно информации деда, великий специалист оккультных наук генералу Францу Гальдеру, 1-ому обер-квартирмейстеру, в день мартовских ид, когда они неслись на своем «мерседесе» в Вену: «Чехам это будет очень неприятно».
ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ КАЗНИ В БЕРЛИНЕ
Ваврош, служитель в зимних конюшнях цирка Кроне, с ужасом подумал я, тот самый, который спрятал у себя Валентина… Нет, ни в одной газете не было ни строчки о побеге Тифенбруккера из Дахау и о гибели Джаксы.
