— В кратких словах следующим образом, — повторил Лаймгрубер, словно не расслышал моего замечания. Обойдя письменный стол, он принялся расхаживать взад-вперед по комнате. Он громко топал, и время от времени я слышал хлопок. Бросив беглый взгляд из-под опущенных век, я увидел, что он ударял длинной линейкой по своей раскрытой левой ладони.
— Твоя машина патрулировала на побережье между Констанцей и Варной.
— Это я, конечно, еще помню.
— В тот декабрьский день отмечалась сплошная слоисто-кучевая облачность, иными словами, над Черным морем примерно на высоте двух тысяч метров стояла сплошная белая пелена, выше которой сияло относительно теплое зимнее солнце.
— Это я, конечно, еще помню.
— Ты летел над облачной пеленой, равно как и твой противник.
— Это я, конечно, еще помню, — тупо повторял я одну и ту же фразу.
— Заметив идущий навстречу «клерже-кэмел» (он произнес это так: «клоарже-камейель»), ты не нырнул в облака, что свидетельствовало о твоей храбрости и еще об од-ном — выучка была уже моя, а не Веккендорфера… Немецкий «фффоккер», — тут он зашипел и перешел на трагический шепот, давая понять, что название этого самолета для него нечто священное, эдакое откровение, — немецкий «фокке-де-семь» имел, разумеется, большую скорость, чем «кэмел», можешь не сомневаться, но немецкие эскадрильи были брошены на штурм Бухареста… А «кэмел» имел большую скорость, чем «бранденбургер».
— Это я, конечно, еще помню.
— Конечно! Немецкий «де-семь» для тогдашнего времени был просто-таки чудом техники, он мог подняться на семь тысяч метров, английский «кэмел» — на пять тысяч, а наш «бранденбургер» — на три. Ой-вей! — Он произнес это жаргонное словечко с язвительной отчетливостью. — Может быть, впрочем, ты и не мог избежать встречи с британским истребителем, в донесении Гумонды об этом ничего не сказано. Может быть, «кэмел» ринулся на вас сверху и вы не разглядели его из-за солнца, ринулся на вас, как хищная птица.
— Нет… Нет. Солнце здесь ни при чем.
— Ну ладно. Хорошо, что ты хоть эт-то еще помнишь. Во всяком случае, противник, то есть «кэмел», атаковал тебя в лоб.
— Ясное дело, — сказал я, не поднимая век. — Если бы английский истребитель зашел в хвост нашему двухместному самолету… Я ведь летел вдвоем с наблюдателем, а он был один… Тогда можно было бы сказать…
— Не тяни, — подбодрил меня Лаймгрубер.
— Что мои и его шансы примерно один к одному…
— С этим я не могу согласиться. — Я услышал очередной хлопок. — Да-а. В немецком двухместном самолете у тебя априори были бы лучшие шансы, но в австрийском императорско-королевском «бранденбургере», ой-вей! Словом, Альбион на тебя напал.
— Не понимаю…
— «Кэмел» атаковал тебя. И, согласно донесению Гумонды, выпустил две пулеметные очереди, которые в вас не попали, потому что ты сделал полбочки. Подумать только, в этом тяжеловесном гробе с музыкой — полбочки.
— Неужели я это сделал?
— Он выпустил еще пять очередей и продырявил вам нос и фюзеляж, но ни один из жизненно важных центров не был поврежден. Я имею в виду жизненно важные центры самолета. Продырявил он и тебя. Не повезло, хотя тут-то и выяснилось, что ты везунчик. Ей-богу, ты в рубашке родился, иначе нам не пришлось бы с тобой сейчас трепаться… — Линейка легонько коснулась моего плеча. — Теперь мы переходим к гвоздю программы. В ту же самую секунду ты ответил ударом на удар. Стал стрелять.
— Конечно. Это я еще помню.
— Вот и хорошо. Ты попал в руль «кэмела».
— Ничего этого я не помню, — сказал я.
— По словам капрала Гумонды, идя на поворот, чтобы атаковать во второй раз, англичанин начал выделывать странные антраша. Совершенно очевидно, что его самолет потерял управление.
— Не помню. Ничего этого я не помню.
— Но так было, можешь мне поверить. А сейчас ты услышишь самое удивительное в этой истории. Кровь заливала тебе глаза, от крови ты почти ослеп и, наверно, уже почти потерял сознание… но все равно ты прошел сквозь облака, снизился на пятьсот-шестьсот метров, снова выровнял самолет…
— Ничего не помню.
— …И велел Гумонде взять управление в свои руки. Он послушался, хотя до этого налетал самостоятельно всего-навсего семнадцать часов. А потом вы проделали трюк, какому позавидовал бы любой канатоходец: Гумонда перебрался со своего сиденья на твое… Ну, конечно, за это его повысили в чине. Он втиснулся в переднее кресло, а ты сказал: «Извините, пожалуйста». Представляешь себе, впадая в беспамятство, ты сказал: «Извините, пожалуйста». Сказал своему подчиненному. Ха-ха-ха!
— Понятия не имею, как псе это было.
— Ничегоудивительного, ничегоудивительпого. А теперь я сделаю выводы и попытаюсь восстановить дальнейшие события. Итак, будь «кэмел» в хорошей форме, он бы тоже спикировал и докопал вас. По он этого не
