Возле могилы Жана громоздился длинный валун, когда-то он откололся от нависшего склона горы, валун метров пять высотой посреди лиственничного леса — он как бы делил пополам маленькую полянку, — плоский наверху, он порос стелющимися соснами, их стволы свисали вниз, а по бокам тянулись скамьи из дерна, по которым можно было легко взобраться на эту как бы созданную по наитию самой природой охотничью вышку. Оказавшись наверху, боевая единица поползла на четвереньках, пробираясь между искривленными стволами, потом легла на живот и приготовилась ждать, чувствуя себя в надежном укрытии. Если враг пройдет мимо могилы Жана в поисках своей отколовшейся половины, он… он меня все равно не обнаружит, хотя мои пикейные панталоны и не были защитного серого цвета. Проползая вперед, к краю каменной плиты, с тем чтобы получить более широкий обзор, я, безусловно, подвергал их известной опасности. (О, если бы это было единственное, что подвергалось опасности! Не говоря уже о том, что на Шёнлатернгассе, Вена I, хранилась целая партия товара — восемь пар точно таких же немодных штанов, — разумеется, в надлежащее время они будут конфискованы Лаймгрубером в качестве вещественного доказательства государственной измены.) Длина валуна была приблизительно двадцать пять метров. Подразделение в составе одного бойца доползло почти до самого его края…
— Ооо-ооо! О… о!
Человек, который кричал, шел теперь по лесу. Очевидно, он приблизился к могиле Жана на довольно значительное расстояние, и сейчас протяжный зов — мажорный, звучавший терцией ниже, а также короткие нетерпеливые окрики — повторяло приглушенное эхо. И все же неизвестный по-прежнему находился слишком далеко; различить, произносит он имя Шорш или нет, было невозможно. Тем временем подразделение Требла в составе единственного бойца добралось до переднего края валуна; решив применить военную хитрость, оно намеревалось отозваться, крикнуть, например: «Я зде-есь!» — и тем самым заманить неизвестного на ольховую полянку… но тут, глядя вниз с высоты плоского валуна, оно вдруг замерло от неожиданности.
Черт подери! В трех-четырех шагах от основания глыбы расположился враг. Отколовшаяся от врага часть. Там спал Мостни, неразговорчивый Шорш, я увидел неизменный свитер с египетским орнаментом — сейчас свитер был вместо подушки подложен под левую щеку спящего. Шорш был в брюках-гольф, в зальцбургской рубашке в мелкий цветочек, рукава ее были высоко засучены и открывали длинную правую руку (на левой он лежал), красную руку со светлыми волосками, на которой был виден свежий солнечный ожог. Да, белесый, почти белый волосяной покров руки резко контрастировал с ярко-красной, слегка шелушившейся кожей. Мое лицо оказалось совсем близко от спящего. Так близко, что я мог разглядеть мух, которые разгуливали в чащобе — в белесых волосах, покрывавших руки Мостни. Вот сейчас рука еле заметно шевельнулась — очевидно, спящий хотел согнать мух, — потом снова замерла, вытянувшись на мху. Длинная сильная рука, ярко-красная с белесыми волосками и с раскрытой ладонью, словно и во сне Мостни в любую минуту готов был что-то заграбастать.
На небольшом расстоянии от растопыренных пальцев правой руки лежало оружие. Сравнительно миниатюрное. Наверно, мелкокалиберная винтовка.
Парень снял свои грубые полуботинки, так называемые горные башмаки, и аккуратно поставил их — каблук к каблуку — на мох. Какой высокий балбес! В нем было не меньше 1 м 88 см. Его голени, обтянутые белыми шерстяными узорчатыми носками (на сей раз это не был египетский узор), производили впечатление непомерно длинных. А какие у него были огромные ступни… дегенеративные ступни. Спящий лежал, слегка отвернувшись, но недостаточно, чтобы скрыть выражение лица, выражение расслабленности, граничащей с идиотизмом. Из-за солнечного ожога прыщи на его лице меньше бросались в глаза. Соломенный вихор, который он зачесывал назад, во сне растрепался и свисал почти до самого ярко-красного носа. От глубокого ровного дыхапия спящего врага длинная прядь равномерно вздувалась…
—
—
—
—
