Ханне не стала говорить и о другом своем хобби, гораздо более странном. О масках, висевших на стене у неё дома, и о своей любви к Гренландии и инуитам.
— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Роббан. — Я сам, можно сказать, имею особую тягу к серийным убийцам.
— Правда?
Он кивнул, улыбнувшись так широко, что шрам на щеке словно стал глубже, а кожа вокруг глаза натянулась.
— Я думаю, они похожи на зверей. Хищников. Ты согласна?
Ханне задумалась.
Что-то в словах Роббана и выражении его лица заставило её ощутить неприятный холодок у себя на шее.
— Конечно же, меня интересуют серийные убийцы, но также и любые другие виды преступлений и преступников. К тому же, разве мы все — не животные?
Роббан оставил эту тему. Он принялся рассказывать о своей службе в полиции. Как в 1965 году приехал в Стокгольм из Уппсалы, чтобы получить полицейское образование. Как много лет отдал охране правопорядка, но уже с первого дня мечтал служить в уголовной полиции.
— Много было женщин-полицейских тогда, в шестидесятые? — спросила Ханне.
— Не так много, но были. Только в конце шестидесятых им несколько лет не разрешалось нести внешнюю службу.
— Почему?
Роббан скривился и посмотрел на свою кружку, которая успела опустеть.
— По правде говоря, я не помню. Мне кажется, проводили какое-то исследование, которое пришло к выводу, что женщинам лучше служить в следственных подразделениях. Но всё это было так давно, что с уверенностью я сказать уже не могу. Эй, я пойду возьму себе пива. Тебе принести ещё вина?
Ханне посмотрела на свой бокал. В нём оставалась половина.
— Буду благодарна.
Роббан отправился к барной стойке и вернулся несколько минут спустя.
— Ну так как, расскажешь, каким образом составляется этот психологический профиль?
Ханне покрутила в руках бокал и задумалась.
— Это довольно-таки сложно. Я…
— Кстати, — оборвал её Роббан. — Я вспомнил кое-что из семидесятых.
Он снова заговорил о своей службе. Об убийцах, которых он смог изловить, и о тех, кто сумел от него уйти. Об одном товарище, который напрочь спился, и о том, как получил свой шрам — в погоне за обкуренным автоугонщиком. Когда Роббан дошёл до своего назначения комиссаром, его глаза заблестели.
— Самый молодой из всех когда-либо назначенных на подобную должность! — с дрожью в голосе произнес он.
Ханне хмыкнула и покосилась на часы.
— Послушай, большое тебе спасибо за вино, — сказала она. — Но мне пора двигаться домой. Мне нужно вывести собаку.
Как только Ханне произнесла эту ложь вслух, её охватил стыд.
Зачем она солгала? Ей вовсе не нужно было объяснять, зачем ей идти домой. У неё было самое непреложное в мире право покинуть этот бар в любой момент.
— Что? Уже? Но я хотел бы ещё послушать о профилировании, — протянул Роббан, словно они в принципе успели коснуться этой темы, тогда как на самом деле Ханне вынуждена была слушать байки Роббана о его блестящей карьере.
И тут он наклонился вперёд и положил ладонь ей на бедро.
— А ещё я хотел бы узнать больше о тебе, Ханне.
Его рука легонько сжала бедро Ханне.
Это было коварно. Прикосновение Роббана было очень осторожным, и он выбрал идеальную точку — прямо над коленом, не слишком высоко. Дерзко, но на открытое домогательство не тянет. Вполне допустимый дружеский жест между коллегами.
Тем не менее, Ханне сознавала, что это происшествие вобьёт в их отношения клин, который останется между ними навсегда.
Она схватила и уверенно отбросила его руку.
Потом смерила его ледяным взглядом, поднялась на ноги и пошла прочь.
Наступило Рождество.
Ханне отметила праздник дома, на Шеппаргатан, вместе с Уве.
Они сходили в кино на «Поцелуй женщины-паука» и навестили в больнице отца Уве. На второй день Рождества они позвали к себе в гости мать Уве — отведать кофе с традиционными шафранными булочками. Она по традиции посетовала на отсутствие в их доме рождественского убранства, а Уве традиционно же отказал матери в ответ на просьбу выписать ей побольше тех успокоительных таблеток, которые так замечательно помогали уснуть.[24]
За два дня до Нового Года Уве улетел в Западную Африку на очередной врачебный конгресс. Ханне проверяла контрольные работы, а потом разговаривала по телефону с одним нервным докторантом. Почти опустошив бутылку вина, Ханне неожиданно для себя позвонила матери в Марракеш, где та традиционно проводила Рождество в компании друга-художника. Едва положив трубку на рычаг, она опрометью бросилась в туалет, где её тут же вырвало — и причиной тому было не выпитое вино.
Пятью днями позже домой вернулся Уве, такой же уставший, как и в прошлый раз, и снова с подарком для Ханне: на этот раз ей предназначался антикварный кисет, сделанный руками умельцев народности коса. Ханне отвела ему место на стене рядом с мексиканской маской, украшенной яркими жемчужинами.
