Я поспешила в кухню. Барбара как раз готовила молочную кашу, а моя подруга сидела на лавке, прижимая к груди малышку Дору. Вид у нее был очень огорченный.
– Что случилось? – испугалась я. – Рупрехт снова…
– Нет-нет. – Эльзбет помотала головой. – Дело в том, что… с тех пор как я заболела, у меня почти нет молока. Скоро повитуха придет.
– Не нужна вам никакая повитуха, – проворчала служанка, помешивая кашу у плиты. – Вам просто нужно потерпеть, пока ваше молоко перегорит, а малышку выкармливать козьим. У меня у самой пятеро детей, и двоих я вырастила на козьем молоке.
Дора, изогнувшись, расплакалась.
– Она есть хочет? – обеспокоенно спросила я.
Эльзбет кивнула.
– И вот так целый день.
Барбара поставила горшок с молочной кашей на стол.
– Давайте поедим, и я сразу отправлюсь в путь. Мой двоюродный брат живет за городом со стороны Иля, у него стадо коз. Я с ним договорюсь, и у вас каждый день будет свежее молоко.
И вдруг малышка начала кашлять. Все мы вздрогнули. Кашель у нее был сухой, похожий на карканье вороны, но, правда, он быстро прекратился.
– О Господи, неужели она заразилась… – пролепетала я.
Эльзбет побледнела.
– Наверное, она просто поперхнулась.
Вскоре явилась повитуха, и я, попрощавшись, ушла. За время моего пребывания у Эльзбет малышка Дора еще дважды заходилась кашлем, и в последний раз он перешел в жалобный плач. Терзаясь от тревоги, я вышла из кухни и только потом поняла, что забыла обсудить с Эльзбет этот глупый слух о Конраде.
– У меня в пиве очесок! – возмутился Генрих, отодвигая от себя почти полную кружку.
На бумажных мельницах перерабатывали хлопковые очески и древесные опилки, и тамошние работники, счистив с жерновов грязь, сбрасывали ее в ручьи, а потом на этой воде кто-то варил пиво, уму непостижимо! Уж лучше бы он заказал себе привычный кубок вина, пусть после града в прошлом году вино в городе и очень подскочило в цене. Но сегодня днем Крамеру просто почему-то захотелось прохладного пива.
Этого и следовало ожидать. Пиво в Равенсбурге показалось ему дрянным еще во время прошлого его визита в этот город, когда девять лет назад он расследовал ритуальное убийство, совершенное иудеями в Тренто. Тогда он вынужден был остановиться у кармелитов[86], поселивших его у себя бесплатно, потому что у Генриха не было денег на ночлег, но на этот раз он мог позволить себе кое-какие удобства, да и не хотел чувствовать себя обязанным присутствовать на каждой литургии часов. Поэтому теперь он жил на самом дорогом постоялом дворе, в Марктгассе, неподалеку от здания знаменитой купеческой гильдии Равенсбурга и роскошного дома бургомистра Гельдриха. Правда, к сожалению, ему досталась последняя свободная комната, окна которой выходили во двор. Там, конечно, была огромная кровать с балдахином, но сама комната оказалась такой узкой, что в ней едва поместился принесенный по просьбе Генриха пюпитр. Да и еда на постоялом дворе невкусная, еще и заветрившаяся, подумал он, посмотрев на обглоданные куриные косточки у себя на тарелке. Так у него скоро опять изжога начнется.
Через зеленоватое оконное стекло зала харчевни он увидел, что после двух дней моросящего дождя из-за туч наконец-то выглянуло солнце. Прогулка на свежем воздухе пойдет ему на пользу и укрепит дух. Крамер встал.
– Вам не понравилось пиво, господин инквизитор? – спросил хозяин заведения, убирая тарелку Генриха.
Как и всегда, находясь в поездке, Генрих требовал называть его «господин инквизитор» или «доктор Генрикус Инститор» – звание или его ученое имя на латыни сразу внушали людям уважение.
– Честно говоря, я бы в таком даже руки мыть не стал, – вздернув брови, ответил Крамер. Надеясь, что городские власти оплатят его счет на постоялом дворе без лишних вопросов, он добавил: – Впредь подавай мне ваше лучшее бургундское красное вместо этого кислого боденского. И поставь мне на ночь кувшин бургундского в комнате.
– Как прикажете, господин инквизитор.
Больше не обращая внимания на хозяина, Генрих молча вышел из харчевни в переулок Марктгассе. Здесь, среди помпезных домов городской элиты его взору открывалась вся роскошь Равенсбурга с витавшими в воздухе ароматами пряностей и изысканной пищи. Благодаря торговле с дальними странами особенно обогатились семейства Гумпис, Мунтпрат и Меттелин, продававшие ткани, бумагу и специи на Средиземноморском побережье, в Голландии, Венгрии и Польше.
Чем больше времени Крамер проводил в этом городе, тем сильнее его это раздражало. Эти надутые купцы считали, что могут весь мир подчинить своим правилам, а слово матери- Церкви для них уже ничего не весило. Генрих чувствовал, что большинство этих торговцев, теперь еще и получивших места в городском совете, смотрят на него свысока – хотя его помощь срочно требовалась в городе, учитывая охватившее здешний народ беспокойство. Но нужен он был, как нужна старая метла – выметешь ею сор из дома и вздохнешь с облегчением, спрятав в угол. Вот так и от него хотели поскорее отделаться.
