Кивнув, монахиня скрылась в церкви. А я снова оглянулась. Неужели я и правда хотела бы провести всю свою оставшуюся жизнь за этими высокими монастырскими стенами? Отказаться от возможности в чудесные дни гулять по переулкам и рынкам, когда мне только вздумается, и чувствовать себя свободной? С другой стороны – что это за свобода, если мне придется жить в огромном, темном и мрачном Страсбурге, еще и рядом с ворчливым стариком, который хотел запереть меня в золотой клетке? К тому же я знала, что монахини в Сюло не очень строго соблюдают уединение в клаузуре. Я часто встречала их у рыночных лотков, и даже на представлениях бродячих музыкантов. И по слухам, гости в этот монастырь приходили куда чаще, чем полагалось.
Дверь церкви распахнулась, и во двор вышла невысокая полная женщина в черно-белом доминиканском хабите, а за ней последовал худощавый монах, которого я прекрасно знала, – брат Генрих.
– Сюзанна Миттнахт? – монахиня неспешно приблизилась ко мне. – Я мать Урсула, настоятельница этого монастыря. А с нашим духовным наставником и исповедником ты знакома.
Я испуганно преклонила перед ними колени. Монахини монастыря Сюло находились под духовной опекой брата Генриха, а я совсем забыла об этом! Он тоже, похоже, был очень удивлен встрече со мной. Его рот приоткрылся, будто приор собирался что-то сказать, но затем он передумал и едва заметно покачал головой.
– Так значит, ты хочешь прийти в наш монастырь, – начала мать-настоятельница. – Ты тщательно обдумала это решение?
– Наверное, матушка, – неуверенно протянула я.
– «
Мне не понравился ее строгий тон.
И тут вдруг заговорил брат Генрих.
– Мне кажется, девица Сюзанна уже в достаточной мере все обдумала. – Он прищурился. – Мы уже однажды обсуждали с ней этот вопрос, мать-настоятельница, и я полагаю, что мне известны причины ее решения. – Он кашлянул. – Она не хочет связывать себя узами мирского брака со всеми его… что ж, со всеми его мерзостями, а предпочтет посвятить свою жизнь служению Господу нашему и Спасителю. В этом все дело, Сюзанна, не так ли?
В его устах все это звучало совсем неправильно, но я кивнула.
– Твоему отцу известно об этом? – спросила приоресса.
– Нет, еще нет, – честно ответила я.
Сестра Урсула неодобрительно покачала покрытой головой.
– Это плохо. Некоторые отцы в наши дни и вовсе запрещают своим дочерям принимать постриг. Я полагаю, объясняется это тем, что именно в монастырях женщинам ничто не мешает развивать свои таланты, как умственные, так и духовные. И тем, что под опекой Всевышнего им дозволяется куда больше свободы, чем под опекой отца или супруга.
– Бертольд Миттнахт не станет ей мешать, – поспешно заверил ее брат Генрих.
Я удивилась его словам, не понимая, почему он пришел к такому выводу.
– Я хорошо знаю ее семью, к тому же юный Мартин Миттнахт – один из моих собратьев по ордену в Селесте.
– Как бы то ни было, я не уверена в силе твоего желания служить Господу. – Приоресса холодно взглянула на меня. – Но вот что я предложу тебе, Сюзанна: возьми неделю на раздумья, прислушайся к себе. Каждый день ходи на утреннюю службу в церковь Святого Георгия, молись по многу раз в день и непременно исповедайся. А в следующую субботу в это же время приходи к нам и сообщи мне о своем решении. Ты поняла?
– Я поняла, матушка-настоятельница, – ответила я, потупившись.
Брат Генрих довольно кивнул.
– Я думаю, не помешает, если на днях мы поговорим с тобой еще раз, Сюзанна. Ты можешь прийти ко мне в любой день после вечерни.
– Да будет так.
Очевидно, приоресса сочла, что этот разговор закончен. Кивнув брату Генриху, она повернулась и направилась обратно в церковь.
Сестра-привратница выпустила нас за ворота, но, оказавшись в переулке напротив цейхгауза, брат Генрих остановился.
– Я буду очень рад, если ты примкнешь к нашим монахиням и будешь под их опекой. – Его голос звучал хрипло. – Если хочешь, я провожу тебя домой и обсужу этот вопрос с твоим отцом.
«Только этого мне не хватало!» – подумала я. Папа и Грегор будут сражены этой новостью. И приоресса сама даже не подозревала, насколько она права в том, что мне следует поразмыслить над решением, уходить мне в монастырь или нет. Я ни в коем случае не хотела, чтобы дома знали о том, на какой шаг я готова от бессилия.
– Спасибо, но мне и правда следует вначале обдумать это решение самой.
Уголки его рта опустились.
– Как скажешь, Сюзанна, как скажешь. Ах да, исповедоваться тоже можешь мне.
– Я… я совсем недавно исповедовалась отцу Оберлину. – Я сама испугалась того, что столь дерзко солгала отцу-настоятелю, глядя ему в глаза. – Да хранит вас Господь.
И я едва ли не бегом удалилась.
