Господь Всемогущий, нельзя ему было поддаваться искушению и видеться с Сюзанной! Он чуть ли не силой заставил брата Мартина отвести его к старику Миттнахту, чтобы поздравить того с благополучным выздоровлением, хотя Генриху и не было дела до здоровья этого человека. Но он ничего не мог с собой поделать, ему непременно нужно было увидеть Сюзанну после того, как он повстречал ее на гончарном рынке. Ее отстраненная сдержанность в доме Миттнахта что-то задела в нем, более того, разожгла в нем неугасимое пламя.
А потом он случайно встретил ее с отцом три дня назад у городских ворот. Миттнахт тут же радостно поведал ему, что они возвращаются из Страсбурга. Мол, они гостили в доме купца Симона Зайденштикера, очень приятного человека – о таком женихе для дочери любой отец может только мечтать, как заявил Бертольд.
В чудесном новом наряде, с заколкой-цветком в золотистых волосах, Сюзанна предстала перед Крамером во всей своей чарующей красе. В тот миг у Генриха перехватило дыхание от одной мысли о том, что уже вскоре этот страсбургский купец сможет дотронуться до ее юного нежного тела, будет обладать ею.
И с тех пор ему не было покоя. Вот уже три дня как его влекло в город, где он бродил по улицам, точно бездомный пес в поисках еды. Он толкался на рынке среди замужних дам и служанок, шатался по переулкам за дубильнями, но так и не решился войти в Гензегэсхен. И если бы монаху не удалось вовремя остановиться, он бы истуканом проторчал в воскресенье после службы у выхода из церкви Святого Георгия. Наверное, ему повезло, что он так ее и не встретил.
Тяжело дыша, приор схватился за горло и распахнул окно – ему не хватало воздуха. Ночь выдалась прохладная и звездная. Решившись, Крамер сорвал с крючка ключ от боковых ворот монастыря – такой ключ был только у него самого, у брата Клауса и у субприора. Набросив накидку с капюшоном, он поспешно вышел в тишину ночи.
Плеть со свистом взрезала воздух.
Последовало еще два удара.
И вновь кожаные ремни плети обрушились на голую спину Генриха. Вот уже в третий раз он произносил слова покаянной молитвы за запертой дверью своей спальни в кромешной темноте. Но только когда он почувствовал, как под ударами ремней кожа на спине лопнула, Крамер опустил плеть.
Монах со стоном выпрямился. Хотя он столь мужественно держался много лет, теперь он не мог совладать со своей похотью. И глубоко презирал себя за это. С тех пор как он стал настоятелем этого монастыря, Генрих не позволял себе такого. Не ускользал тайком за монастырские стены к какой-то из этих готовых отдаться ему блудниц, обладавших над родом мужским еще большей властью, чем обычные женщины. А власть эта зиждилась на том, что они невозбранно обнажали груди и развратно приоткрывали уста. Искушали богобоязненных мужчин безграничным сладострастием, пока даже сильнейшие не покорялись их чарам.
И снова с его губ сорвался стон. О да, демонам подвластны чресла мужские, и брату Генриху то было ведомо, как никому иному. Инквизитор и верный слуга Божий, он видел все уловки слабого пола насквозь, и все же, и все же это дьявольское сладострастие, это мерзкое гнусное вожделение засело, закрепилось в его плоти, точно вогнанный под кожу шип. И это теперь, когда он уже разменял шестой десяток! Как стыдно, как гадко – он поддался тому же мучительному искушению, что и в первые годы своей жизни в монастыре. Тогда, совсем еще молодым монахом, он не раз тайком ходил к шлюхам в городе, всякий раз представляя себе красивую, сильную, чарующую и – ах! – такую строптивую Маргариту. И после этого он всегда предавался самобичеванию до крови, пока это жалкое вожделение не довело его до болезни. Только тогда Генрих пришел в себя и с невероятным трудом, потребовавшим железной воли, искоренил в себе все воспоминания о подруге детских лет. То было первое истинное сражение в его жизни, борьба за целомудрие сердца и души. Неустанными молитвами, постом и бодрствованием он одолел хворь похоти и милостью Божьей изжил в себе все проявления слабости плоти. В конце этого беспощадного самоистязания ночью Генриху было видение: пред ним предстал ангел с острым кинжалом в руке, и кинжалом этим ангел вырезал из него все плотские желания, а затем опустил ему на голову ладонь, благословляя: «Узри же, исчезли теперь все искушения плоти. С сегодняшнего дня тебе удалось достичь полноты целомудрия».
А теперь такое! Слезы навернулись ему на глаза. Спина горела, но куда больнее жег его огонь в душе. И если в юности его прельщала Маргарита, то теперь он пал перед ее дочерью, сделавшей его игрушкой в омуте своих и его желаний. И когда городские шлюхи лежали перед ним, морщинистые, с вялой плотью, тупым взглядом и тусклыми волосами, Генрих все равно не мог от них отвернуться. Ведь перед его внутренним взглядом горел совсем иной образ – безупречное юное тело Сюзанны.
