У меня голова закружилась. Как неверно я оценила ту нашу первую встречу! Так значит, я «пришлась ему по сердцу», да еще и моя «сдержанность» ему понравилась! Только ради папы я вела себя приветливо с этим странным костлявым человеком. Надо было мне вообще рта не раскрывать.
– Что случилось? – взволнованно спросила Мария. – Он не хочет на тебе жениться?
– Наоборот, – пробормотала я. – Папа очень обрадуется.
– А ты? Разве ты совсем не рада? Ведь ты будешь жить в таком богатом и достойном доме… Какая женщина такого не захочет? И мы все сможем приезжать к тебе в гости, я уверена…
– Перестань, Мария. Тебе этого не понять. Для меня этот дом – словно тюрьма.
На следующее утро, едва папа и Грегор начали торговать, я отправилась в путь. Ночью я почти не сомкнула глаз, все мне виделось то лучащееся счастьем лицо моего отца, когда он вечером прочел письмо, то презрительная физиономия страсбургского купца. Да, Зайденштикер казался мне высокомерным и чванливым. Наверное, он надеялся покрасоваться рядом с молодой женой, по возрасту годившейся ему в дочери.
Но у меня всегда оставался другой выход, о котором я раздумывала в моем отчаянии, пусть до того он и казался мне неприемлемым.
Субботнее утро выдалось холодное и туманное, и я пониже надвинула капюшон накидки на лоб. Кроме того, я не хотела, чтобы кто-то узнал меня, когда я позвонила в колокольчик у ворот женского монастыря Сюло.
Он находился недалеко от моего дома, и всю дорогу туда я бежала, потому не успела отдышаться, когда заслонка на воротах открылась и привратница спросила, зачем я явилась.
– Я хочу поговорить с матушкой-настоятельницей. Дело срочное.
– Так мог бы сказать любой. Кто ты такая?
– Простите. Я Сюзанна Миттнахт.
– Дочь галантерейщика Миттнахта?
– Да, это я. – Я смутилась под пристальным взглядом ее темных глаз.
– Тогда я знала твою матушку, да смилуется Господь над ее душою. – Голос привратницы смягчился. – Когда-то я написала для нее икону с ликом святой Маргариты.
Я кивнула.
– Эта икона все еще висит в нашем доме.
– Ох, дитя, мне так жаль, что с твоей матушкой такое случилось. Ужасная смерть. Меланхолия – это страшное испытание.
Меня тронуло участие монахини, но я волновалась все сильнее. Напротив цейхгауза[120] собралась небольшая компания мужчин, и среди них был знакомый моего отца.
– Я могу войти?
– Тебе повезло, только что закончилась утренняя месса.
Засов отодвинулся, правая створка врат отворилась, и я проскользнула внутрь большого мощенного камнями монастырского двора. Передо мной возвышался закрытый портал монастырской церкви, к которой слева примыкало крыло с кельями. Вдоль стены тянулись разные строения из светлого камня, откуда доносилось кудахтанье кур и перестук молотков. У колодца женщина в коричневой рясе набирала воду в ведро.
Все это показалось мне каким-то пустым и безыскусным, ни одно деревце не отбросит тут тени летом, нигде нет лавки, чтобы присесть и отдохнуть.
– Можешь подождать здесь или вон там, в гостевом доме. – Сестра-привратница улыбнулась мне.
– Лучше здесь, – пригорюнившись, ответила я.
