— Не стреляй, и я останусь цел, — сухо ответил Дакс.
— Перестань, Ита, — раздражённо закричал уже Бонум, — Дакс прав, ты не убьёшь нашего собрата! Ты можешь отговариваться сколь угодно, девочка. Все вы вправе это делать, но никто больше не посмеет убивать без моего ведома. Рискнёте — вам не жить.
— Вы все идиоты, теперь точно. — Ита вновь заплакала.
— Быть может это, так — не вмешаться в диалог раньше было ошибкой, признаю, — но нынче, как видишь, и справился и даже готов кое-что предложить. Мы спасём Новисая и убьём того, кто прострелил его ногу — я обещаю. — Ита не поверила этим словам, но немного успокоилась.
— И как же?
— Сейчас собираемся и валим, после я всё объясню, клянусь.
========== Бега ==========
Они бежали. Нет, даже не так — сбегали. Страх накрыл их всех и не хотел отпускать. Иту чувства тревожили не меньше, внутри всё бурлило, но она понимала, что в любой момент можно остановиться. Ита говорила об этом непрерывно, постоянно повторяла одни и те же фразы. Каждый в отряде сознавал сложность ситуации, Ита же понимала ещё и то, что выход из этого положения есть, и он намного проще самих обстоятельств. Бонум же лишь неизменно повторял: права Ита в одном — ситуация не из простых. Командир обещал спасение Новисая, победу над врагом, но всё оттягивал момент исполнения. Для Иты в этих поступках проскальзывал скрытый смысл, слова “Я самодовольный ублюдок”. Бонум считал себя вечно правым, в этом виделось подтверждение не произнесённого. Единственным исключением для него являлся такой случай: он не прав, но эта неправота ведёт к истине. Только это не работало: разводить костры было ошибкой, убийство оказалось ненужным, побег же не имел никакого смысла. Ничто из этого не привело к верному решению, к успеху хоть в чём-то.
Бежали они уже не первый час, с каждой секундой напряжение росло, время неустанно вело к ночи, будто ускорялось. Грязь находилась повсюду — в земле, облаках, деревьях и людях. Вокруг был сырой лес, который состоял только из дубов и редких елей, из-за их плотного взаимного прилегания казался страшным, будто замкнутым. Ещё больше ужаса приносил один факт — скоро прольётся дождь, понять это можно было по грозовым тучам. Иногда попадались кустарники, цеплялись за одежду и портили её. Единственным спасением от всего этого стали поляны, но и они не были безопасны. Здесь Иту пугала уже не природа, а тайный убийца, который непременно следил. Пахло потом, пылью и шишками. На фоне этих трёх другие запахи казались мелочными. Тишины не было нигде — её постоянно прерывало хлюпанье ботинок, разговоры и роса, бега животных и ещё немало лесных звуков.
Нужно ли говорить о последствиях этих решений? Вместо безопасности и радости соратники Иты получили утомление и злость. Побег не приближал их к заветной защите, скорее отдалял её наличие, ведь силы у каждого иссякали, нужда во сне и еде росла, а уж с психикой у всех произошёл полный перекос. Ита заметила это давно, долгое время просто не верила, но после очередного “тихого” разговора отрицать изнеможение соратников стало бессмысленным и бесправным поступком. Всё выдавали лица и одежда товарищей, тон их голоса. Каждый из них теперь был в грязи, постоянная дорога давно разорвала и очернила обноски, но за сегодняшний день они потемнели сильнее всего. Ни на одном лице не было улыбки, хотя бы намёка на неё, у каждого соратника из-за утренней неразберихи появились особые признаки.
Бонум постоянно гладил живот, всё время смотрел на лесные ягоды и рюкзак Вуса, будто не привык к голоду. Одежда его была намного чище, дороже и красивей, чем у других, но теперь и она ухудшилась от постоянного движения: появились потёртости, само одеяние промокло, от изначальной одежды почти ничего не сохранилось. Выражение лица у Бонума сделалось унылым и грозным. Всё оно и, наверняка, тело под одеянием покрылись потом, но незначительно. В поведение Бонума также произошли изменения: то и дело он останавливался и стоял на месте. Сам он это называл “отдыхом”, хотя тех, кто прекращал движение разом с ним или отваживался заговорить о привале, он осуждал и засыпал всякими обвинениями, после рассылал выполнять мелочные дела. Ничего не осталось от давнего, позавчерашнего Бонума, кроме скверного характера. Он чудесным образом сохранился, даже сделался жёстче. Для Иты он остался лицемером, хвастуном и самолюбом. Да и как можно было думать о нём, если все другие соратники находились в куда более неприятных условиях.
