И его резкость тоже оправдана. Север — суровое место. Местами тайга, переполненная медведями, волками и вивернами, местами открытые поля, где ветер моментально вытягивает последние остатки тепла. Собака там не просто цепной будильник, это лучший друг. Она и об опасности предупредит, и согреет, упряжку потащит, и в случае чего, выведет к жилью.
— Это не одно и то же. — Спокойно отзывается она, подставляя лицо солнцу. Ветер тихонько перебирает ее волосы, как полосы белого шелка. — Я понимаю, что есть иная культура, отличная от нашей. Для этой культуры собаки или коты — что для нас индюки. И не вмешиваюсь. Но не потому что глупо, а потому что ничего не изменю. Это ведь другая культура, другие… взгляды, принципы, понимаешь?. И я понимаю, что вздумай меня поучать какой-нибудь тип, что держит курицу за лучшего друга — то я лишь пальцем у виска покручу. Так что лучше просто не лезть, куда не просят.
— И тебе не жаль разумных созданий?
— А тебе жалко мышь, которую поймала кошка?
— Да при чем тут…
Такие разные — и потому никогда не могли спокойно сидеть рядом. Я любила послушать, как два одинаково упрямых человека, которым образование не позволяет решать споры мордобоем, пытаются переубедить оппонента.
Девушка запинается, прожевывая что-то, и отвечает не сразу. Торопливо кашляет и поясняет свою мысль, не дожидаясь пока он закончит свою.
— Ради пропитания — это одно. Жестко, но это естественный ход вещей. Совсем другое, это убивать животное не ради пропитания, а ради забавы или чтобы украсить воротник. Вот это жестоко и бессмысленно. Никогда не понимала этой вашей охоты, когда одного несчастного зайца загоняет куча всадников со сворой собак!
— Ну начинается, теперь всю жестокость приписала мужчинам! — Ворчит парень, укладываясь поудобнее. Решает обнаглеть и взбивает мешок под головой как подушку. Будто он способен оставаться спокойным и неподвижным, когда спорит с ней.
— Под одну гребенку я же всех не равняю. — Невнятно отвечает девушка с набитым ртом, отряхивая крошки с колен.
Виктор подскакивает.
— Чего ты там ешь? У нас еще утром последний хлеб кончился!
— А мне купец печенья дал, за красивые глаза. — Ехидно чавкает она. Я умиротворенно вздыхаю: господин Шарех не уставал умиляться тому, как мы похожи на его дочерей. Так что мне это печенье уже не лезло.
— А твой бог велел делиться! — Возмущается северянин. — Я тут почти с голода пухну, а она уминает сладкое!
— Мой бог сказал делиться, а откуда я знаю что сказал твой? Может, он сказал, что принимать дары это слабость и смертный грех? Я ведь понятия не имею, во что ты там вообще веришь.
Он с притворным потрясением ахает:
— Да ты никак упиваешься своим невежеством!
И молниеносно выхватывает сверток со сладостями.
Возмущенный возглас и треск. Два будущих охотника начали битву за власть над выпечкой…
…Я открыла глаза, проводив глазами одинокую сосну на пригорке. Подняла взгляд наверх, хотя понимала, что там никого нет.
Из спутников у меня вампир и сущность в облике ястреба. Я направляюсь в Тавер, чтобы расследовать собственное убийство. А услышанный диалог состоялся не меньше пяти лет назад.
Кто важные мне люди? Кому я могу доверять безоговорочно, и о ком иногда вспоминаю, оставаясь наедине с ночным лесом и костром, думая: как они там?
Я медленно подняла руки и стала медленно загибать пальцы, пока воспоминание не потускнело.
Сарэа. Ближе родной сестры. Мы прошли все обучение с первого дня и до последнего. Даже метку получали в один день. Наставники привыкли видеть нас вместе, так и поминали «наши девочки».
Виктор. Тоже проходил обучение с нами. Помню, что сначала было четверо, но Дарис не дожил до получения метки. Виктор остался единственным нашим ровесником. Родным братом я его, наверное, не назову, скорее старшим двоюродным, с которым не всегда находишь общий язык. Но ему стоит доверять.
И Маркус.
До сих пор не помню его лица. Но именно этот человек заменил мне отца. Кем он был, и каким он был? Только имя и воспоминание о голосе…
Я покосилась на ястреба, кружащего наверху и собравшегося на очередную охоту. Уж он-то мне точно ничего не расскажет. Помощничек. А сама я ничего не могу вспомнить. И никого больше.
— Что-то прикидываешь? — Полюбопытствовал Лаурен. Он лежал на боку, опираясь о локоть.
— Вспоминаю семью. — Отрешенно отозвалась я, глядя только на три загнутых пальца.
— О. Это важно. Хорошо, что вспоминаешь.
Я повернулась. Рассеянный взгляд музыканта ушел за горизонт, и сознание наверняка пребывало там же. Легкий ветер трепал темные волосы, солнечный свет лег на лицо, обрисовав черты, знакомые еще в прошлой жизни. Может, он не так уж сильно изменился? Может, я вижу его прежнего. И та враждебность только напускная.
— А что с твоей семьей? — Тихо спросила я. — Ты говорил, жрецам нужен был кто-то без родных.
— Я по глупости признался одному из них, что семья осталась далеко. И у меня с ними нет постоянной связи. Но мои близкие живы и здоровы. — На его лице появилась теплая улыбка и медленно угасла. — И еще многого не знают.
— Думаешь, для них что-то изменится?
— Я не знаю. Даже не хочу думать.
