Вот он, удивительный Белый лес, в котором снег от деревьев летит вверх, к небу, а не наоборот. Конечно, она знала, что это никакой не снег, а хлопья пепла. Но издали именно снегом он и казался. Правда, немного сероватым снегом. Далеко справа синела крышами и куполами церковь. Слева, тоже далеко, жилые и, как ни странно, целые высотки. А тут, в этом месте, лес близко подходил к Московскому шоссе. И если везде было жарко, то тут было ещё и душно. Лю уже не отвечал. Исчез, как это бывало часто, даже не предупредив. Из развалин квартала Светлана выходила уже в одиночестве. Она не сразу решила пересечь шоссе. Дальше начинался большой пустырь, и девочка подумала, что надо подготовиться здесь. У самого шоссе было полуразвалившееся здание, там она и решила всё сделать. Нашла укромное место у толстой кирпичной стены, разогнала палкой всех многоножек, что прятались в тени, загнала их под камни, достала из рюкзака коробочку с листьями фикуса и стала быстро раздеваться. Разделась почти догола, взяла один из листьев и, выжимая из него жирное масло, стала натирать себя. Она помнила, как была «раскрашена» фикусом Аглая. У той было выкрашено всё, кроме спины, середины спины. Света стала натираться так же, не забыв ни про грудь, ни про шею, ни про пах, ни про ягодицы. Вот только одного листика на всё тело ей не хватило, пришлось оторвать от другого ещё половину. Девочка ещё не закончила процедуру, ещё даже не оделась, а уже почувствовала прилив сил, забыла про жару и духоту, и в ней ожило отчётливое желание что-то сделать, начать действовать прямо сейчас. Она подпрыгнула на месте и засмеялась, так классно было это всё чувствовать. Рядом лежала её одежда. Грязная и влажная куча тряпок. Даже не нагибаясь над ней, девочка почувствовала, как отвратительно она пахнет. Светлана вдруг поняла, что ей не хочется одеваться. Она схватила палку и с радостью начала шевелить ею камни, под которыми прятались многоножки. Смеясь при этом. Да, ей не хотелось одеваться. Не хотелось таскать на себе эти липкие и вонючие тряпки. И рюкзак этот замызганный тоже. Она вдруг почувствовала, что может пробежать лес и без всего этого хлама. Вернее, почувствовала, что ей хочется это сделать. Но девочка не была бы самой собой, если бы так поступила. Она давно поняла, стого самого момента, как в их семье случилась беда и ей пришлось взять все обязанности по дому на себя, что её желания не имеют особого значения. Что эти хотелки, эти её глупые прихоти не так уж и важны на самом деле.
Сейчас она гоняла многоножек под камнями почти голая, но прекрасно понимала, что одеться ей всё-таки придётся. Что она не сможет, как Аглая или как слепые дедки из тумана, ходить голой. Ну… Ну хотя бы для того, чтобы не быть на них похожей. Она наконец приставила палку к стене, вздохнула и, как ей этого не хотелось, взяла из кучи одежды свои недавно купленные любимые трусики. Тут некого было бояться, чем ближе она приближалась к Белому лесу, тем меньше встречала какой-либо живности. Даже противных и вездесущих мокрых птиц девочка не увидела ни одной. А ещё здесь было тихо. А у самого леса висела густая и вяжущая тишина. Светлана первый раз этого не заметила, а сейчас отчётливо почувствовала, как ей заложило уши. И открывай рот-не открывай, заложенность не проходила. Светло, светло-серый ковёр мягкий и горячий. Здесь, в лесу, всё резко контрастировало со всеми Истоками, там везде разруха, пыль, мусор, а тут идеальный зимний лес, где каждое дерево белое и чистое. И да, большие белые хлопья отрывались от деревьев и летели куда-то вверх. Снег наоборот. Этим чудом, как и всем лесом, можно было бы любоваться, но… Свете было тяжело дышать. Вернее, не так, дышала-то Светлана легко, но вот надышаться не могла, она, не пробежав ещё ни шага, дышала так, как будто ей пришлось преодолеть тысячу метров бегом. Тёплый воздух был таким же мёртвым, как и эти удивительные деревья вокруг.
Стоять тут было нельзя. Так что полюбоваться Света особо ни на что не успела, и она перешла на бег. Это было непросто, девочка по-настоящему начала волноваться, когда у неё стала кружиться голова.
