Света это знала, это на сайте аукциона написано. Она согласно кивает и тянет попа из прихожей.
— Пойдёмте, батюшка. Чай попьём.
А он лезет под свою не очень свежую рясу, в карман брюк, достаёт оттуда бумажки. Протягивает всё Светлане:
— Это чек, а это деньги. Сто тридцать три тысячи семьсот рублей. Вот, давай посчитаем, всё ли там?
Деньги огромные, но, странное дело, сейчас совсем не им радуется девочка. Она рада тому, что к ней в гости пришёл этот неказистый и совсем не модный человек. Хороший человек. С которым ей не страшно. Да, раньше она его стеснялась и, встреться он на улице, попыталась бы пройти мимо, сделав вид, что не заметила, а тут ей опять захотелось его обнять. Пусть даже он опять пахнет потом. Еле сдержалась, чтобы не повиснуть на нём.
— Я вам сейчас чай сделаю, — говорит Света.
— Ну, что ж, чай — это прекрасно, давай, давай. А я пока к болезной пойду, поговорю с нею.
Отец Серафим идёт к маме, и пока девочка бегает ставить чайник, стоит рядом и одними губами говорит что-то, Свете кажется, что он читает над мамой молитву. Да, это была молитва, когда Светлана пришла в мамину комнату, он уже закончил, перекрестил маму и сел в кресло рядом с нею.
— Ну, ты деньги-то пересчитала?
— Угу, — Светлана кивнула. — Всё как в чеке.
— И слава Богу, а то таскать такие деньжищи с собой боюсь, я ж рассеянный, меня и матушка моя за это отчитывает всё время, и отец настоятель тоже.
И тут Светлана решилась попросить его о том, о чём много думала. Теперь эти большие деньги, сто тридцать три тысячи рублей, ей надо было как-то легализовать в глазах папы, и отец Серафим мог ей в этом помочь.
— Батюшка, а не могли бы вы сказать папе, что дали мне при приходе какую-нибудь должность, ну там свечницы, например, чтобы я могла эти деньги тратить, а папа не спрашивал, откуда они.
— Знаешь что, дорогая моя, — уже по первым этим словам святого отца девочка поняла, что ничего у неё не получится, — я и так пошёл на хитрость, уж сколько раз себя за это укорял, за то, что утаил эту нашу с тобой афёру от отца, а ты мне предлагаешь ещё и врать ему. Нет, уж хватит.
— Ну ладно, — произнесла Света, она знала, что, скорее всего, ничего не получится, просто хотела попробовать, — и не упрекайте себя, мне всё равно придётся папе всё рассказать. Таких денег мне от него точно не утаить.
— А вот это правильно, — согласился отец Серафим, — скажи как есть всё… Господи, вот он меня костерить-то будет, и поделом мне, дураку.
Света сходила на кухню, а когда вернулась с чашками и сахарницей, увидела отца Серафима, сидящего уже с книгой. Откуда он только взял её? Поп показал ей книгу:
— Не читала? «Сто лет одиночества?» В школе не проходите? Нобелевский лауреат писал!
— Нет, — девочка покачала головой, — а про что она?
— Правильный вопрос, он сразу всё про эту книгу и проясняет. Про что она? Так вот сразу и не скажешь, одной фразой тут не отделаешься, — поп на пару секунд замолкает, он насыпает в чай сахар и размешивает его. — Вот правильный ты вопрос задала, — он смотрит на книгу с заметным скепсисом, — про что она? Да ни про что! Про жизнь мелких людишек, а жизнь та такая же мелкая, как они сами. Пустая, ни Бога, ни дьявола. Вот, к примеру, Мишку возьмём Шолохова, коммуняка ярый, сталинист, но от книг же не оторваться! Прочёл любую и сразу скажешь: вот в этой человек себя в революции искал, а в этой сильные люди новый порядок ставили! Лопахин, Давыдов, Нагульный, Мелихов… Правы — не правы, другое дело! Но они настоящие люди, глыбы, герои, античный мрамор, — отец Серафим снова трясёт книгой. — А это кто? Это про кого?
Светлана согласно кивала головой, она готова была слушать отца Серафима до вечера, лишь бы не уходил и не оставлял её одну.
— А тут недавно прочёл ещё одного… гения. Он «Над пропастью во ржи» написал. Читаешь-читаешь, читаешь-читаешь… И опять же твой, Светка, вопрос: дядя, так про что ты писал-то? Что сказать-то хотел? А нечего им сказать-то было. «Улисс», «Над пропастью…», «Сто лет одиночества», «Тошнота» — всё это бытие ничтожеств! Гении эти, — поп прихлёбывает чай, — пишут, пишут, а сказать-то им нечего, поэтому и получается вода, вода эта мутная, — он вздыхает. — Нет больше ни Чеховых, ни О’Генри, чего уже говорить про Шолоховых с Достоевскими, да и Ремарки давно перевелись. Сейчас ничтожные людишки пишут книжки о ничтожных людишках и для ничтожных людишек. Так вот и получаются Нобелевские лауреаты.
Света соглашалась с каждым словом отца Серафима и исправно кивала головой: угу, перевелись Ремарки. Кажется, он всё это ей уже рассказывал, но она готова была слушать его и дальше, лишь бы он не уходил.
