— Александр Гидеон Лайтвуд, — чуть требовательнее, с нажимом. — Так и будешь стоять тут, изображая придорожный столб? Или соизволишь объясниться? Кажется, это не я забил твою голосовую почту под завязку.
Нефилим вздрогнет, втягивая голову в плечи. И даже, кажется, станет чуть меньше ростом.
— М-магнус… прости, я не хотел навязываться или тревожить. Объяснить… — Медленно и осторожно, на сто восемьдесят градусов. Как в том самом сне. — Я не имел ввиду, то есть имел, но… Ох, Ангел, ты знаешь, я не очень хорош в извинениях, но прости меня. За все, что наговорил в Институте. Я не делал это ради тебя, то есть, это, конечно, было из-за тебя в первую очередь… Ангел, что я несу. Я имею ввиду, что отменил свадьбу в первую очередь, потому что сам так хотел, я сделал это для себя. И я не должен был говорить так с тобой сегодня, срываться. Я слишком взвинчен из-за… всего и плохо контролирую, что говорю…
Наверное, он запутывается вконец, а потому густо краснеет и замолкает, утыкая взор в землю. Магнус улыбается тонко, подходит мягкой кошачьей походкой.
— Т-ш-ш-ш, все хорошо. Ты прощен, Александр. А еще ты прекрасен в извинениях.
Аккуратно поправляет полы куртки сумеречного охотника, запахивая поплотнее, стряхивает снежинки с темных волос и воротника. А потом хитро щурится на мерцающую разноцветными огнями рождественскую ель.
— Успел загадать желание?
— Оно даже успело сбыться. Так быстро, — и снова смущенно отводит взгляд и прячет руки в карманы. Магнус тут же тянет за рукав, оплетает ладони пальцами, согревает дыханием.
— Совсем заледенел. Это Рождество какое-то очень холодное, знаешь ли. Не припомню такого… не в этом столетии. Что же… приглашаю тебя в гости – под рождественскую елку с подарками на кружечку горячего глинтвейна.
— А Мяо против не будет? — брякает нефилим и уже не получается удержать улыбку, когда такая нежность топит его с головой. Такая нежность, от которой, кажется, даже снег начинает медленно таять.
— Мяо уже с ума меня свел, как соскучился по своему нефилиму. Почему, ты думаешь, я вообще здесь оказался? Давай поспешим, пока он не разнес мне квартиру, не изуродовал праздничное дерево или что-то еще…
Тянет одну руку к своему охотнику, второй что-то чертит в воздухе, наверное, готовя портал.
А снег сыплет и сыплет сверху, и в каждом кристаллике по очереди отражаются яркие огоньки – оранжевые, синие, розовые, фиолетовые, пурпурные…
========== Эпизод 32. ==========
Комментарий к Эпизод 32.
Магнус/Александр
https://vk.com/doc4586352_441768899?hash=d2c8054bfe69941ecd&dl=ab9cf1677fd44cc090&wnd=1&module=public&mp4=1
— Ал-лександр…
Это не получается выдохнуть недоуменно — как-то жалко, испуганно. Он точно напротив, он так близко, так смотрит, что Магнус за секунду забывает все свои любовные победы и успехи, всех любовников и наложниц, что у него были когда-либо …
У него в голове — чистый лист. И только глаза сумеречного охотника вспыхивают лазурью, когда длинные пальцы, что так ловко натягивают тетиву, а потом пускают стрелу без промаха, касаются едва-едва, на грани. Подушечками этих самых невероятных пальцев — вдоль пульсирующей венки к ямке над горлом. Подцепит ногтем связку цепочек и амулетов.
Дыхание обжигает. С привкусом мяты и винограда.
— Александр, послушай.
— Мне наплевать. Сколько их было, когда, как и зачем. Все эти 17 долбаных тысяч. Каждый из них. Каждого — к демону в логово.
Губы… губы немеют, потому что Александр так близко. Потому что взгляды как стрелы. Потому что взмах ресниц, и слабеют колени, у него, у четырехсотлетнего мага.
Разиэль Всемогущий, вразуми сына своего, лишившегося вдруг разума. Или дай силы мне, потому что я не смогу, не получится даже думать, когда он смотрит вот так, когда цепляет пальцем пуговку на рубашке, вторую. И волны жара расходятся под кожей там, где касается его рука. И ярко-синие искры вспыхивают между ними, как разряды молний в грозу.
— Ты не должен пытаться мне доказать.
Дрогнувшим голосом, пытаясь воззвать к остаткам разума, уже балансируя на краю, уже почти рушась в пучину, когда не будет дороги назад, когда останется только он — его нефилим, его жадные губы, его тихие стоны, его руки на его, Магнуса, коже…
Ангел, мой Александр, ты не… Ты не мог быть более желанным, более прекрасным, более… Ангел… Я променял бы свое бессмертие на возможность быть с тобой, касаться…
— Так будь…
“Я что, сказал это вслух?”
Как медленный танец. Как танго, от которого закипает кровь и учащается дыхание. И все посторонние шумы стихают, исчезают, уносятся вихрем куда-то туда, за пределы.
— Я не хочу доказать. Иззи сказала…
— Иззи? — короткий нервный смешок, как передышка, как глоток воздуха перед тем, решающим, шагом. — Ты обсуждал с Изабель… нас?
Всплеск робости в таком решительном взгляде, и, кажется, весь напор растворяется в одной неловкой фразе, которую нефилим выдыхает, почти заикаясь от смущения:
— Я должен был знать, как я пойму, что… пора… что хочу.
— Алек… Мой Александр. Только ты знаешь, что ты чувствуешь, чего желаешь.
