— Я родился в Поясе астероидов, на космической станции. Знаешь, даже защитные поля не уберегают от радиации и неизбежных мутаций. Люди приспособились, но…
Магнус вздохнул и, вдруг наклонив голову, глянул исподлобья абсолютно кошачьими глазами. Показалось, или в вертикальных зрачках мелькнули смешинки перед тем, как те сменились на обычные – человеческие.
— Ва-ау, — выдохнул нефилим, поспешно глотая крутящееся на языке: «Я же знал, что волшебный». — И ты… как? То есть, нет… Почему… Я имею ввиду… Черт…
Запустил руку в уже порядком взъерошенную шевелюру, растерянно наводя на голове полнейший хаос.
— Я имею ввиду, почему тогда ты заодно с ними, — и мотнул головой куда-то в сторону, явно подразумевая Землю и ее обитателей. — Зачем помогаешь? Собираешь все эти данные. Я понимаю, служба, и нужно как-то жить, но…
— Но я не вернусь…
— Что, прости?
— Я как раз хотел спросить, не нужен ли одной из известнейших семей Ганимеда опытный инженер? — Магнус хитро улыбнулся и, кажется, подмигнул. — На ферме, я знаю, много работы… Не только посевы и оросительная система… Можно приспособить особые люминесцентные лампы для освещения в темные трое суток… Ну и…
— Погоди-погоди-погоди… То есть, как ты не вернешься? Но инспекция…
— Конечно, они пришлют кого-то еще. Но адаптация для полета сюда займет не одну неделю, у нас будет время подготовиться, знаешь? Я сразу решил, что это мой шанс. А после того, что увидел, понял, что не хочу ничего другого.
— Тебе так понравилась ферма? — ляпнул Алек, отчего-то снова густо краснея.
— Да, Александр. Ты можешь назвать это и так… — Магнус хохотнул и зачем-то снова взял его за руку. — Может быть, ты предложишь мне выпить, и мы обсудим детали?
========== Эпизод 39 (Себастьян/Джейс) ==========
Комментарий к Эпизод 39 (Себастьян/Джейс)
Себастьян (Джонатан)/Джейс, АУ
https://pp.userapi.com/c638223/v638223077/5bcc6/-LdPibMOsX0.jpg
— Нет.
Рука — на запястье, и по коже уже расползается кляксой синяк. Примерно такие же тени, чуть легче, расплескались темными волнами под глазами: следы долгих бессонных ночей, в которые воздух густой, удушает, а собственное имя вспоминается с трудом, или не вспоминается вовсе. Джейс вдыхает громко, со свистом, но молчит. Только брови вскидывает, привычно спрашивая брата без слов.
— Ты. Не. Пойдешь.
Джонатан сегодня такой уютный и милый с взлохмаченными ото сна волосами, трогательной отметиной от подушки на щеке, в этой мягкой клетчатой рубашке, которую он на дух не переносит и которую Джейс так любит сгребать в кулак, когда целует глубоко, почти яростно. До вспышек, разрядов под прикрытыми веками, до рези в легких от нехватки воздуха. Запрокидывать голову, позволяя вылизывать шею, прикусывая кадык, захлебываться позорно-жалобным стоном…
Красивый, как чертова кукла, как одна из этих топовых модельных барби, вышагивающих по подиуму в обтягивающих задницу брендовых шмотках. Охуительный с этими слепящими искрами злости в глазах. Как блики в лазурной гавани в яркий полдень.
— Джонатан…
— Ненавижу это блядское имя, ты же знаешь.
Джейс знает. Джонатан /Себастьян, Джейс. Блять, разве так сложно запомнить?/ ненавидит имя и собственную мать, а еще тирана-отца — одного на двоих, до колик, до красной пелены перед глазами, не может даже слышать имя сестры, в которой беспричинно видит угрозу. Словно ее огненные кудри могут спалить их жизни дотла. То, что есть лишь для двоих. То, что будет всегда.
Вот только Джонатан не понимает.
“Для меня ты всегда будешь моим Джонатаном”
— Ты не должен бояться.
Пренебрежительное фырканье, а еще высокомерная усмешка, что кажется дикой на этом преступно-красивом для мужчины лице. Платиновые пряди все еще торчат в разные стороны, и их хочется еще больше разворошить руками. А потом утянуть за собой. Красивого, гибкого, ядовитого от вгрызающихся в подсознание сомнений.
— Я никогда не боюсь, и ты это знаешь, как никто, Эрондейл. Я. Не. Боюсь. Но ты не пойдешь, я сказал. Мне все равно, что они были семьей для тебя или кем-то еще. Все изменилось.
Забрал. Забрал у целого мира себе насовсем. Держал бы взаперти круглые сутки, не позволяя засосам и укусам даже бледнеть, а сорванному до сиплого шепота голосу восстановиться хотя бы немного. Играл бы ему Баха дождливыми вечерами, а холодными лунными ночами — что-нибудь из Бетховена. Бросал бы на простыни снова и снова, заставляя прогибаться в спине и кричать, раздвигал бы упругие ягодицы, скользя меж половинок пальцами, языком, а потом наваливался бы сверху, за раз входя до конца…
Трахал бы, прижимая за запястья к кровати, не позволяя и шелохнуться, как в тот день, когда Кларисса заглянула совершенно не вовремя, а тот и не подумал остановиться. Доказывая ли что-то, или просто на все наплевав.
“Мой. Мой. Мой”.
В каждом жесте, движении. В изгибе тонких, таких чувственных губ, в острой линии скул, в пальцах, что так красиво умеют касаться: клавиш ли фортепиано, тела ли названного брата.
— Это же мальчишник Алека, Себ. Он был мне семьей все эти годы, пока…
“…пока ты не вернулся в мою однообразную и такую пресную жизнь”.
