Не успел я выключить мотор, как увидел, что от резко затормозивших машин ко мне бегут наперегонки выскочившие из вишнёвого «Паккарда» смутно знакомые бодигарды с Клавкиной виллы в однотипных строгих костюмах, плащах и шляпах, а также два санитара в белом, тащившие пустые носилки. Замыкал процессию солидного вида упитанный врач в золочёных очках и расстёгнутом белом халате поверх дорогого костюма-тройки.
Я резво выскочил из кабины на землю, и туда сразу же полезли медики. Через минуту Клаудия уже лежала на носилках, и отягощённые её телом санитары понеслись трусцой обратно, в сторону не шибко современного длинного, белого «Бьюика» (этот автомобиль чем-то сильно напоминал отечественный ЗиС-101) с красными крестами на закрашенных белым окнах. За ними семенил врач (я отметил, что Клавины братки уважительно называли его промеж собой «мсье Гмюнд»), чьё лицо стразу стало донельзя серьёзным и деловым. Погрузив носилки с Клавой в заднюю дверь своей машины, медики врубили сирену и под её завывания немедленно унеслись прочь, видимо, торопясь в клинику.
Пока всё это происходило, дакарское небо над моей головой постепенно темнело. Всё сильнее пахло озоном, что было верным признаком дождя.
Я пожал руку встречавшему меня «бригадиру» Клавиных бойцов, которого я знал как Жоржа Беклса, забрал из самолёта хозяйкин чемодан и погрузился в «Паккард», направившийся в сторону Клавкиной виллы.
И едва мы успели отъехать от аэропорта, как на плоские крыши Дакара полил дождь и началась шикарная гроза с громом и вспышками молний. Это я, однако, удачно успел…
До глубокой ночи на вилле царила депрессивная неопределённость. Физиономии прислуги имели довольно кислое выражение, а полураздетые, нервно-мрачные братки во главе с Беклсом кучковались возле кухни, где обильно употребляли без закуски как традиционное винишко, так и нечто коричневатое и куда более крепкое, по местным обычаям обильно сдобренное льдом и содовой.
И было ясно, что, если хозяйка виллы всё-таки скончается на операционном столе (что в тот момент вовсе даже не исключалось), вся эта бравая, полууголовная гоп-компания мгновенно превратится в обычных безработных. И чувствовалось, что Клавкины ребятишки этого очень не хотели.
Лично мне в ту ночь совсем не хотелось надираться до соплей. Я просто ощутил, что устал прямо-таки чудовищно. Поэтому после принятого душа я переоделся в чистое и просто лежал одетым на застеленной кровати, отчасти поддавшись общим упадническим настроениям.
Возникала даже мысль пустить себе пулю в лоб и тем самым вернуться назад, разом покончив со всей этой затянувшейся канителью. Однако осуществить это мне не дала банальная российская лень – просто категорически не хотелось вставать с койки и делать хоть что-то…
Наконец, в третьем часу ночи на нашей вилле раздался телефонный звонок из клиники. Трубку местная «домоуправительница» Алэйна (насколько я успел понять, она действительно была какой-то там дальней родственницей той самой матери юного туарегского аменокаля Лемтуны, с которой я не так давно познакомился при не очень радостных обстоятельствах в одной из здешних пустынь), симпатичная, молодая, высокая негритянка со слишком уж европейскими чертами лица (я никогда не думал, что такие девушки вообще бывают, наверное, какая-нибудь хитрая метиска), которая всегда одевалась по последней парижской моде и неизменно пользовалась безграничным доверием Клавы.
Положив трубку, Алэйна сообщила (разумеется, из её сбивчивого монолога на французском я понял далеко не всё, но главное, как мне показалось, всё-таки уловил) всем о том, что нашу хозяйку успешно прооперировали, пули достали и теперь она вне опасности.
Это стало сигналом к общему отбою. На вилле наконец перестали подливать друг другу в стаканы и начали расползаться по своим комнатам, укладываться и гасить свет. Вместе со всеми как-то незаметно отошёл ко сну и я.
Клаву привезли домой вечером того же дня, на знакомой мне «Скорой». Её осторожно внесли и разместили с комфортом в обширной спальне на первом этаже виллы. По первому впечатлению, Клаудия была в полном сознании, но выглядела очень слабой.
Как я понял, в этой самой «приличной частной клинике» всё-таки не очень-то стремились долго задерживать у себя пациентов с пулевыми, или, как выражаются отечественные ментополы, «огнестрельными» ранениями. Явно во избежание излишних вопросов и прочих неприятностей.
Кроме обычной прислуги на вилле появилась пожилая суровая медсестра в монашеском прикиде из той же клиники, и следующие два дня были довольно рутинными.
Клава лежала пластом, но несколько раз ненадолго вставала и с помощью Алэйны и медсестры пыталась немного ходить по комнате. Её поили какими-то лекарствами, бульонами и соками и несколько раз на дню ставили капельницы.
Дважды приезжал авантажный мсье Гмюнд в сопровождении каких-то врачей помоложе, видимо, подобных флюсу узких специалистов.
За эти самые двое суток я раза три заглядывал в спальню к Клаве, но при этом мы почти не разговаривали, ограничиваясь дежурными приветствиями и вопросами о самочувствии.
