Помимо этого, данный горе-террорист совершенно загадил Ирен мозги разными радикально-идиотическими левыми идеями и теперь зачем-то звал её с собой куда-то не то в Уругвай, не то в Аргентину. Там он собирался то ли делать крупную пролетарскую революцию, то ли найти и убить каудильо Франсиско Франко, который, по слухам, вроде бы прятался как раз где-то в Южной Америке.
При этом представления товарища Хуана Сугасогаитиа о революции ожидаемо были ещё более идеалистическими и оторванными от реальной жизни, чем, скажем, у легендарного Эренсто Че Гевары. Дорогой товарищ Хуан, например, считал, что «надо только зажечь, а дальше всё пойдёт само, как по маслу». Ага, щас… Где-то я нечто подобное уже слышал, причём неоднократно и от разных людей…
Разумеется, Клава всегда была категорически против этого.
И в этот раз Ирен тоже не просто справлялась о том, жива ли её горячо любимая маманя, но и в очередной раз потребовала отпустить её с «любимым Хуанчиком» за океан. Как и следовало ожидать, Клава в очередной раз отказалась – всё-таки ранили её не в голову.
Тут надо отметить, что здешнее положение этого испанского буя с горы было весьма и весьма неопределённым и где-то даже шатким. Конечно, французские колониальные власти, как, впрочем, и Париж, формально соблюдали различные подписанные в последние годы договоры о взаимопомощи с СССР и его союзниками, но вот на новые испанские власти эти соглашения почему-то не особо распространялись. Соответственно, Хуана постоянно пасла здешняя политическая полиция, а возможно, и военная контрразведка.
Разумеется, Ирен могла сбежать в Южную Америку и нелегально, но в условиях, когда полноценного мира между воюющими сторонами ещё не было, перебраться за океан было не так-то просто.
Тем более что по всем местным понятиям Ирен была несовершеннолетней, а здешние законы были довольно суровые, и без письменного разрешения, подписанного ближайшими родственниками (то есть матерью), она просто физически не могла пересекать какие-либо границы. Кстати, при желании героического Хуана вполне могли привлечь к ответственности не только «за политику», как опасного и пламенного революционера, но и как весьма модного в нашей и очень не одобряемого в этой реальности банального педофила, или, как тогда писали в казённых протоколах, «растлителя малолетних». В конце концов этому обалдую было двадцать пять лет, а его любовнице ещё не исполнилось и шестнадцати.
А поскольку в силу специфики Клавиного бизнеса её дочь постоянно находилась под негласным наблюдением суровых телохранителей и многочисленных соглядатаев, сбежать куда-либо без спросу она не смогла бы никак.
Разумеется, этого настырного кавалера можно было и просто грохнуть, но Клава вовсе не хотела портить и без того натянутые отношения с дочерью и тем более вступать из-за этого в конфликт с испанскими, как она сама выразилась, «недоделанными большевиками», которые непременно начали бы мстить за своего «павшего жертвой в борьбе роковой» товарища. Она за последние несколько месяцев и так перешла дорожку слишком многим державам и просто серьёзным людям…
Кроме того, у Клаудии было стойкое ощущение, что этот самый Хуан Сугасогаитиа (а скорее даже не он сам, а его партийно-подпольные начальники) подбирается через Ирен к Клавкиному нелегальному бизнесу, дабы со временем использовать её положение и налаженные связи в каких-то своих целях. Но в каких именно, Клавины люди ещё толком не выяснили.
Потом мы с Клавой немного поговорили о том, что странная ситуация, сложившаяся в Сен-Луи, оставалась абсолютно без изменений. С момента Клавиного тяжёлого ранения прошло уже почти трое суток, но её ребята, оставленные в доме мсье Омона (от самого факта их присутствия радушный хозяин, должно быть, писал крутым кипятком) наблюдать за кофейней, продолжали аккуратно докладывать по телефону о том, что в «le Conte» до сих пор никто так и не заходил – ни полиция, ни даже, к примеру, какие-нибудь особо любопытные соседи. Соответственно, начинавшие пованивать трупы оставались на своих прежних местах, и «Фиат-500» всё так же торчал у входа. Это было необъяснимо.
В общем, в середине третьего дня своего лежания пластом Клаудия вдруг вызвала меня к дверям своей спальни, причём мне было велено иметь «партикулярный вид», то есть побриться, причесаться, благоухать одеколоном, надев приличный костюм с галстуком и шляпу. Брать с собой оружие Клава не велела.
Я скучал на стуле под дверью довольно долго. Потом дверь приоткрылась, и в коридор высунулось чёрное, как сапог сверхсрочника, лицо домоуправительницы Алэйны.
– Entrez, – пригласила она. Почему-то здешний персонал называл меня исключительно на «вы». Видимо, искренне полагая, что я – какая-то слишком важная персона, которую невзначай занесло в их скромную обитель.
