В общем, сделав «этой идиотке» серьёзное внушение в комплекте с каким-то обезболивающим уколом и ещё раз строго указав на необходимость «строжайшего соблюдения постельного режима», мсье Гмюнд удалился в сопровождении ассистента и медсестёр, напоследок объявив, что сегодня мадам Воланте его неприятно удивила и, если она продолжит в том же духе, «всё ещё внушающее ему опасение» состояние нашей Клавы отнюдь не улучшится.
После укола Клава успокоилась и заснула, а мне пришлось уйти из её спальни, терпеливо ожидая, когда она будет в состоянии говорить.
До рассвета ничего особенного не происходило, но часов в девять утра в моей комнате появилась Алэйна, сказавшая, что пора вставать, поскольку хозяйка срочно требует меня к себе.
Умытая и причёсанная Клаудия встретила меня, лёжа в постели среди подушек, в белой шёлковой ночнушке до колен с кружевами и розовых атласных тапочках-балетках с какими-то декоративными деталями в виде бабочек на носках. Вид у неё был уже не особо страдальческий, а скорее где-то даже соблазнительный. Правда, стоило ли пытаться соблазнять кого-то с двумя наскоро заштопанными дырками в животе – большой вопрос. Хотя, когда дырки затянутся, шрамик будет, культурно выражаясь, сексуальный. Как там в одной старой песне: шрам на морде – украшение грубых мужчин, шрам на жопе – украшение нежных женщин…
Я отметил, что даже лёгкий румянец появился на её щеках (не иначе уколы с прочими таблетками подействовали), а значит, помирать она резко передумала. По крайней мере в этот день.
Кроме неё в розоватых интерьерах Клавкиной спальни потел и маялся на венском стуле некий упитанный мужик, на вид лет сорока, со слишком интеллигентной, на мой взгляд, физиономией, в потёртой по швам и изгибам лётной кожаной куртке американского образца, серой рубашонке и мятых брюках. Курчавые рыжие волосы и шкиперская бородка в сочетании с очками придавали ему некоторое сходство с разными геологами, а также молодыми поэтами и учёными из отечественных фильмов 1960-х годов. Как же, помним – нечто непонятно-томное в глазах, предельно умные разговоры ни о чём, гитара, разные там «лыжи из печки торчат», восхищённые взгляды знакомых и незнакомых девок и прочий «малый джентльменский наборчик». Короче говоря, тот самый выпуклый «образ поколения», чьи бесконечные кидания из одной крайности в другую и вечная фига в кармане в нашей реальности погубили Советский Союз. Но здешние французики, разумеется, не имели обо всём этом ни малейшего понятия.
– Ну что, – сказала Клава, осторожно потрогав ручкой полупрозрачную ткань сорочки на животе и несколько картинно поморщившись. – Раз всё складывается так, как складывается, лететь в Конакри я с вами не могу. Постельный режим – это постельный режим, ничего тут не поделаешь. А раз так – будешь работать вот с ним…
С этими словами она кивнула на рыжего очкарика.
– Это Борис Клогнак, – представила она мне нового «товарища по несчастью», произнеся его имя на непередаваемо французский манер, с ударением на первое «о».
– Он у нас отвечает за безопасность, – добавила Клава. – И одновременно решает транспортные вопросы филиала в Конакри и, что самое главное, хорошо говорит по-русски…
Могу себе представить, как именно «решал транспортные вопросы» этот «представитель чикагского филиала ассоциации любителей итальянской оперы». Допускаю, что, возможно, приказывал привязать к ногам тому, на кого укажут большие боссы, пресловутые «три кирпича», а потом топить врагов и конкурентов где-нибудь на глубоком месте ближайшей бухты, словно Герасим ту и по сей день незабвенную собачку…
– Я вас таки категорически приветствую, – сказал рыжий Клогнак, поднявшись со стула и аккуратно пожав мне руку.
Говорил он по-русски с лёгким акцентом и легко узнаваемой южной интонацией. И по тому выговору я сразу же понял, что француз он примерно такой же, как и известный в узких кругах авиаконструктор Мойша Блох, который имел обыкновение подписываться Марселем Дассо…
– Ярослав Немрава, – в свою очередь вежливо представился я.
– Вы чех? – уточнил Клогнак, и в его глазах появилась нечто вроде тёплой, ностальгической заинтересованности.
– Вообще-то словак, – ответил я.
– Вшистко едно, – ответил рыжий «решала», почему-то неожиданно перескочив с русского на польский. – О Чехословакии у меня, знаете ли, самые положительные воспоминания. Так получилось, что я там часто бывал в 1948-м, когда возил оттуда в Палестину оружие, боеприпасы, разобранные истребители, авиамоторы и ещё много чего. Н-да, славные были денёчки…
Добавил бы «в конце двадцатого века» – получился бы монолог вполне в духе «Гостьи из будущего»…
Как выяснилось чуть позже, насчёт него я, в общем, не ошибся. Поскольку на самом деле Бориса Клогнака звали Барух Клойзнер.
