Однако никаких комментариев эта надпись не требовала, тем более что пониже надписи на табличке красовался характерный красный «трилистник», интернациональная эмблема того самого радиоактивного заражения. Именно поэтому здесь и не было забора – какой идиот полезет за подобные таблички? Разве что слепой или совсем неграмотный…
– Кстати, сержант, а какие у нас возможные варианты возвращения? – спросил я у Игнатова на всякий случай. Я этот момент как-то упустил в ходе разговоров с товарищами офицерами.
– Так ведь танки с десантом придут за нами в любом случае. Если справимся сами – после всего. А если что-то пойдёт не так – рванут после нашей радиограммы, выручать. Правда, добираться они до нас в этом случае будут с час и могут не выручить, разве что отомстят… В любом случае туда, куда мы направляемся, только на гусеничном транспорте можно быстро подъехать. Кстати, а какие у нас внешние ориентиры на местности?
– Тебе, сержант, твой старший лейтенант разве не объяснил, что там, куда мы направляемся, должен лежать большой серебристо-белый четырёхмоторный самолёт? Его фюзеляж с килем точно должны уцелеть. Это будет первый ориентир. А второй явный ориентир – я очень надеюсь, что те, кто нас сейчас интересует, не ушли слишком далеко от этого самолёта и с наступлением темноты разожгут огонь или будут включать электрические фонари, хотя бы во время работы на рации. Это тоже, по идее, должно нам помочь…
– Понятно, – сказал сержант.
Я поднял бинокль и осмотрел окрестности.
Н-да. Действительно кругом была предельно замусоренная пустошь. Как говорят наши англоязычные заклятые друзья, «бэдленд», плохая земля, лучше, по-моему, и не скажешь… В пробивающейся через бурую прошлогоднюю свежей, весенней траве действительно громоздились, образуя холмики, бугры и кочки, сплошные металлические обломки. В одном месте я различил торчащее из земли поломанное крыло двухмоторного самолёта с лишённым капота и пропеллера двигателем.
Ну да, если на здешнем аэродроме, довольно скученно, торчало больше сотни самолётов и вертолётов, а потом жогнул наземный ядерный взрыв приличной мощности (а тут рвануло явно посильнее, чем в Хиросиме), со всей этой техникой должно было произойти именно это – то, что не сгорело-испарилось-расплавилось, должно было раздербанить на мелкие и не очень фрагменты и расшвырять тонким слоем далеко по округе. Последствия этого мы сейчас как раз и наблюдали…
А метрах в пятидесяти от нас, в поле, маячило нечто, смутно знакомое.
Массивное и угловатое. На гусеницах, чем-то похожее не то на гигантское пресс-папье, не то на утюг.
Точно. Это был английский пехотный танк «Черчилль», который сложно с чем-либо спутать. Вот только вместо башни у него была какая-то массивная, снабжённая лебёдкой подъёмная хреновина. БРЭМ? Вряд ли, у них башня всё-таки сохранялась. Тогда получается, это танковый мостоукладчик на базе «Черчилля», так называемый «Бриджлейер», только уже без моста.
Видимо, британские сапёры всё-таки пытались что-то делать здесь, сразу после атомного звиздеца. Вопрос только, что именно и какой в этом вообще был смысл?
БРЭМ не имела никаких видимых повреждений, и даже гусеницы были целы. И, судя по открытому на её правом борту круглому люку, экипаж машины успел смотаться.
Дырок или следов пожара на корпусе мостоукладочного «Черчилля» я в сумерках не рассмотрел, а вот ржавчина была везде. Английская тёмно-зелёная краска за годы стояния агрегата на открытом воздухе изрядно облупилась, особенно по углам и в углублениях, куда мог попадать снег и затекать талая или дождевая вода. Ну а гусеницы проржавели вообще чуть ли не насквозь…
– Хорош смотреть на всякую фигню, товарищ старший лейтенант, – сказал Игнатов у меня над ухом. – Время не ждёт. Берём оружие на изготовку и, ноги в руки, за мной, до вон тех кустов! Ефрейтор замыкает. Только старайтесь идти точно за мной…
Я молча кивнул.
Смысла спорить с профессионалом не было. Опустив бинокль, я взял автомат наперевес и двинул за сержантом. За мной шла Клава, с ППСом наготове, а замыкал нашу «группу» Филатов с коробом рации на спине. Нас с Клаудией, кроме оружия и боеприпасов, отягощали только сумки с противогазами и притороченные к поясным ремням сзади тючки со свёрнутыми ОЗК.
Я заметил, что в руках у сержанта и ефрейтора ещё до начала движения появились небольшие тёмные коробочки, видимо, как раз счётчики Гейгера.
У Игнатова прибор был более крупным и снабжённым проградуированной цифровой шкалой со стрелкой, а прибор Филатова был куда компактнее – видимо, тот самый, трофейный, где в нужный момент просто мигает лампочка.
Скорым шагом мы почти пробежали мимо брошенного мостоукладчика и вышли на невысокий, поросший колючим кустарником (по-моему, это было что-то типа шиповника) холм.
