Вот секретарше, например, вообще ничего говорить не надо. Глянешь на нее ласково, улыбнешься уголком губ, а она уже все поняла. И чаю принесет, и сплетни последние расскажет, и про бумажные долги напомнит, пока чай на стол ставит. И на совещании – сиди себе и многозначительно кивай, когда на тебя смотрят, или делай вид, что гениальные мысли докладчика дословно записываешь, ах мол, как умно говорит, как умно! А если, например, поручение какое, то ставишь резолюцию на документе, тщательно и покрасивее расписываешься, и все, чего говорить-то. Так ведь время другое теперь, совсем другое. То приемы заставляют личные вести, то по скайпу общаться, а то, глядишь, и телефон свой служебный заставляют на сотовый замкнуть, чтоб всегда и лично быть на связи.
Эти новшества Павлу Ибрагимовичу были обычно в радость, это было его, так сказать, конкурентное преимущество перед бронтозаврами, но сегодня он об этом жалел.
– Ибрагимыч, не грузись с утра, – раздался голос Авдия с соседнего сиденья. – Каждый чиновник предпочитает не говорить лишнего, ибо его слово – не его, а государево. А значит, всегда остается риск, что либо о государе плохо подумают из-за чиновника, либо государь о чиновнике плохо подумает. Страх этот естественный и связан только с тем, что чиновник – не государь и единолично решения не принимает. А вот если он говорит вслух и публично, то говорить приходится исключительно самому, своим личным языком, подставляя под удар и себя и государя. И заставлять вас публично говорить, конечно же, противоестественно и противно природе чиновника, но ведь заставляют. Пытаться с помощью говорения строить чиновничью карьеру – тоже противоестественно, это ты неправильно делал, неправильно.
Водитель совершенно не обращал внимания на второго пассажира. А может, просто не видел его.
Под портретом Самого Главного за столом не слишком большого столоначальника все шло неплохо. Павел Ибрагимович Фукс уже немного расслабился и начал мычать под нос какой-то дешевый мотивчик из «Дискотеки 80-х». Он даже представил, как секретарша спросит, можно ли войти посетителю, а он скажет неразборчиво, но утвердительно: «ыгы» – и величественно кивнет головой с первыми проблесками серебра в шевелюре. Потом долго и внимательно будет слушать (людям приятно, когда их слушают начальники). Потом возьмет жалобу, покивает для убедительности, разведет руками, пожмет руку и скажет: ничего-ничего, на той неделе, на той неделе… Следующий, следующий проходите…
В это время в кабинет бочком-бочком протиснулась забавная старушенция в огромной измятой панаме, в каких-то невероятных юбках и с большим полиэтиленовым пакетом, в котором, похоже, была толстая папка документов. Прямо с порога на чиновника обрушился подготовленный поток слов:
– Павел Ибрагимович, вы поймите, я пенсионерка, Клара Петровна Листикова меня зовут, и не какая-нибудь там неграмотная. Я в документах все понимаю и не позволю себя обманывать! – говорила пенсионерка вытаскивая на стол бумаги из бездонного полиэтиленового пакета. – Я писала Президенту, писала в партию, писала губернатору, писала в райисполком, то есть в район, вернее в управу, тьфу, запуталась в ваших названиях. А секретарь района, промежду прочим, просто мне мстит, и в этом вся загвоздка! Я на него во время выборов жалобу в газету написала, работала агитатором у другого кандидата, мстит точно, шельмец такой, уже два года! А у меня пенсия не как у Абрамовича, мне мои четыре тысячи прынципиально важны, прын-ци-пи-ально!
По мере появления бумаг – переписка с чиновниками, судебные решения, вырезки из газет, бланки официальных ответов с различными штампами и печатями – настроение у Павла Ибрагимовича ухудшалось. «Профессионалка! – уважительно думал Павел Ибрагимович – такая мертвого из гроба поднимет. Наверняка что-нибудь с управляющей кампанией или льготами».
Клара Петровна продолжала свою историю, вдохновленная молчанием высокого собеседника:
– Я, между прочим, еще малолетняя узница, ветеран труда, жертва политических репрессий, ну то есть родитель, царствие ему небесное был жертвой сталинского террора и я, значица, тоже жертва. Я почетная работница потребкооперации, имею грамоты как ветеран труда. За вашего Самого Главного голосовала, между прочим! Да вы же нас уже совсем не цените. – Голос посетительницы задрожал, глаза увлажнились. – Чинуши, чинуши и есть!
Чиновник искренне пообещал себе, что если просьба хоть немного выполнимая, выйдет на район с гневным звонком (крайний способ, но самый быстрый из арсенала чиновников). Но как раз в этот момент язык внутри Павла Ибрагимовича начал жить своей жизнью. С огромным удивлением чиновник вдруг понял, что он говорит, но говорит кто-то другой, а он сам искренне хотел бы помолчать в эту минуту:
– Вы мне очень понравились, и мне очень и очень вас жаль, такие как вы, именно вы, безусловно, достойны самого искреннего и большого уважения и помощи со стороны власти всех уровней!
