– Ну что вы, что вы, Павел Ибрагимович, неужели хоть кто-то… – Бабуля залилась краской, как девочка. – Вот и я говорю, хоть какое-нибудь к нам внимание, столькова натерпелися в жизни, а тут… Так про главу-то, подлеца недорассказала…
Но не успела бабушка начать увлекательнейшую, по ее мнению, историю многолетнего политического противостояния с главой района, как язык Павла Ибрагимовича, вернее, Авдия пресек ее:
– А почему вы именно ко мне на прием записались? – ясно и разборчиво, мягким, но не допускающим возражений тоном произнес Павел Ибрагимович. – Я же не совсем по ЖКХ…
«Во дает! – думал в этот момент сам Павел Ибрагимович – от моего имени так и шпарит, какую-то ерунду причем!» Он ощутил непонятную и сильную тревогу внутри, где-то между животом и грудью. Он даже подумать не мог, каково ощущать себя, когда кто-то другой говорит твоим языком то, что ты не хотел сказать. Еще страшнее оказалось ожидать, что в следующую минуту он, то есть язык, выдаст против воли хозяина тела! Ему невольно вспомнились дискуссии с одним сумасшедшим профессором о том, что люди всегда говорят не свои слова, не свои мысли, и даже не ради своих собственных целей, за исключением, разве что целей самых примитивных – поесть-поспать. Со всей чудовищной ясностью он понял этого профессора, пока ждал следующей фразы собственного чужого языка:
– Впрочем, впрочем, я догадываюсь, Клара Петровна. Во-первых, ваша знакомая из семьдесят седьмой квартиры сказала, что есть такой комитет, что возглавляю его я, что ко мне вы еще не обращались и что по слухам взяток я пока не беру, так?
– Истинный крест, так и есть! Так и есть! Откудава вы знаете? – подозрительно прищурилась Клара Петровна и непроизвольно оглянулась назад.
– Не-нет, КГБ тут не при чем, не переживайте, прошу вас. Просто в документах у вас увидел адрес знакомый, сталкивались на досуге с вашей соседкой. Скажите, а эти счетчики, которые вы установили, но показания которых не учитывали при начислении коммунальных платежей в ваших расчетных квитках, вы устанавливали сами?
– Конечно, что ж мне, сортировать, что ли, установщиков? Посуди сам, сыночка, висит объявление, мужики пришли, сделали, а мне что догадаться что ли, что не те? Два года не ставили на учет, ироды проклятущие! И главное, в суде я говорили, говорила, писала-писала, за два года…
– А жилье, конечно, приватизировано?
– Конечно, – немного обидевшись сказала старушка. – Что ж мы, хуже людев, что ли!
– А перерасчет так и не делают, безобразники?
– Ни в какую, сынок, уперлись клухи жирные, расселись как королевы и гоняют сироту, узницу концлагерей, как…
– Четыре тысячи по вашим подсчетам с вас взяли несправедливо?
– Три тысячи восемьсот сорок без этого месяца, так за два года уже!
– Несправедливо.
– Я и говорю – чи-нуши!
– Возьмите деньги, прямо сейчас.
Рука Павла Ибрагимовича, повинуясь команде языка, полезла во внутренний карман пиджака.
– ???
– И все
– И все?
– Конечно, и все, выкиньте свой пакет…
Клара Петровна почувствовала какой-то подвох и, глядя за рукой Павла Ибрагимовича, подозрительно спросила:
– За что?
– Как «за что»? За неучтенный счетчик!
– А вы? У меня для вас отблагодарить ничего нету, промежду прочим…
– А у меня тоже бабушка, тоже узница, может, и ей какой добрый человек со счетчиком подсобит. Все люди братья, должны помогать друг другу.
Последняя фраза сработала как пароль, и Клара Петровна неуверенно протянула руку к деньгам.
В этот момент сам Павел Ибрагимович кипел внутри весь до последней нервной клетки. Он думал, что этот Авдий полоумен, что он распоряжается его, кровно и без откатов заработанными деньгами, что ему надо было идти к Модесту Ивановичу и раскулачивать его почем зря. О том, что Авдий фундаментально не прав, что если так делать со всеми – все полетит в тартарары, потому как люди хлынут с протянутой рукой, потому что тогда совсем не нужен никакой порядок и наступит хаос. Наконец, почему именно эта, первая попавшаяся старушка, которой и самой не грех сходить исповедоваться, получает подарок в его кабинете? Он же вроде не дурак вчера ночью был, неужели он этих простых вещей не понимает?!
Во рту кололо, и руки, как будто подгоняемые этими коликами, быстро отсчитывали из бумажника чиновника необходимую сумму. Между тем, по мере исчезновения денег в невероятных юбках старушки, язык Авдия под прикрытием Павла Ибрагимовича продолжал свое дело:
– Один момент, Клара Петровна.
Старушка, не веря своей удаче и тому, что ей придется теперь жить без привычных кабинетных хождений, услышав последние слова, напряглась. Павел Ибрагимович наклонился вперед и таинственным полушепотом проговорил:
– Никто, слышите, ни одна душа не должна знать о том, что это я помог вам! Слышите? В этом кабинете ни-че-го не было! И чтобы вы поняли, что я не шучу, скажу вам: если вы хоть кому-нибудь назовете фамилию Фукса, все ваши соседи будут знать, что вы ночью, тайно прирезали себе две сотки на дачном участке за счет вашей больной соседки Прасковьи Дмитриевны! Отчего, кстати говоря, у вас радикулит и обострился, не в вашем возрасте заборы-то двигать.
