– Раньше еще страшней было, – отозвался, демонстративно зевая Авдий – в двадцатом веке там писали комсомольцы, потому как в ближайшем клубе рабочей молодежи «Ударник» сортир вечно не работал. В девятнадцатом веке прямо внутри устраивали пикники на французский манер и тоже писали, потому как общественных сортиров не было в принципе, а во всех близлежащих нужниках у частных домов держали московских сторожевых. В восемнадцатом веке здесь еще стояла рота гренадер, чудо-богатырей суворовских, которых как поставили до проезда «Ампиратрицы Катеринушки», так и забыли снять. Эти молодцы во-о-он у того входа назначали свидания мещанским дочкам, которых, не долго думая, прямо в башне и склоняли к замужеству. А днем без всякого зазрения совести перед историей памятника фортификационной доблести, старо-пупинцы потихоньку растаскивали на хозяйственные нужды башенный камень. Да и когда строили сей шедевр, – после паузы не спеша продолжил Авдий – в стародавние времена здесь такие страсти кипели, что не приведи Господь узнать об этом местным экскурсоводам. То смертным боем дрались при подсчетах свозимых черными людишками камней, то ловили на производственном браке, когда солому с мусором вместо камней внутрь стены забивали, то «лутшие люди» смуту творили за то, что подати на строительство башни ложились на их бизнес непомерным бременем. И «плач стоял по всей земле старо-пупинской ровно три дни и три ноченьки». Впрочем, Паша, если сможешь, думай про старую Башню и славное прошлое как обычно, так жить легче…
Павел Ибрагимович почему-то верил всем фактам, изложенным Авдием, но настроение от этого нисколько не ухудшилось. Он подумал, что даже башня, которую, как товарную девку, дергают последние лет тридцать общественники-культурологи, демократы, патриоты и чиновники в целях политической борьбы за голоса избирателей, бюджеты и просто из человеческого тщеславия – даже башня – мудро не обращает внимания на суету вокруг себя, а любуется осенним закатом.
Павел Ибрагимович посмотрел внимательно на Авдия и с улыбкой сказал:
– Авдий, ты просто не любишь людей! Совсем не любишь, ты со своей циничной проницательностью видишь в нас только плохое, и в чиновниках, и в обывателях, и в бизнесменах, и в работниках культуры!
В это время, пошатываясь и приговаривая слегка заплетающимся языком: «Пятница-развратница, папка дожидаица, бегом, Петька, домой, домо-о-ой!» – с боковой дорожки перед философствующими чиновниками вырулила дама с ребенком. Вполне прилично одетая, с сигаретой в одной руке и детской ручонкой в другой она вела наспех, но со вкусом одетого малыша лет четырех-пяти. Видимо, не удовлетворившись скоростью ребенка, она сделала подряд три затяжки, швырнула бычок под ноги, взяла мальчонку на руки, крепко поцеловав его прямо в губы, и молодой, слегка пьяной рысью, заспешила по дорожке. Видимо, домой.
– Вот коза! – заявил Павел Ибрагимович – я б своей Алевтине за такое так вставил бы! Чему эта мамаша ребенка научит? Мусорить, пить, курить? А ведь потом будет приходить к нашему брату чиновнику, жаловаться на низкую зарплату, отсутствие льготных лекарств для детей и, главное, без зазрения совести кричать о мусоре, бардаке и зажравшейся власти! Вот где нужна административная комиссия, в конце концов, с поличным брать, и в газеты!
Павел Ибрагимович, вновь стал чиновником, забыл об осени и закате и искренне расстроился за своих коллег и типичных земляков-обывателей. Авдий только ухмылялся, слушая его, а под конец вздохнул и сказал:
– За что вас любить? Это вы не любите людей, то есть друг друга. Вы любите только то, что далеко от вас, как мифическая башня с благородными предками или осеннее солнце на закате. Эта мамаша – Кривцова Евдокия Петровна 1985 года рождения, как ни странно, та самая продавщица, что полгода назад на Юрьевской стороне трех детишек из пожара вытащила, потом в больнице с ожогами лежала. И в газетах она уже была, только, естественно, с вашим мэром в обнимку, и заголовок там был «Простая нравственность простых горожан». Людей я не люблю, ты прав, – продолжал слегка обижено ворчать Авдий, – чего мне вас любить-то, вы сами друг друга сначала полюбите, а потом мне говорите «не люблю!», нет у меня такой задачи, нету…
Наливая и подавая кефир для Авдия, Павел Ибрагимович спросил:
– Слушай, все-таки терзает мне душу этот Чин. Я его вроде понял – и про детище его, и про тайну Аппарата в истории, но чего он так на русских-то? Чего ради ты с нами, русскими, «зря связался»? Сдается мне, что ты не успеешь дойти до этого в своей Истории. Контракт у нас с тобой закончится, а я останусь с твоим делами в Администрации, да еще и с неоконченной Историей! Пожалуйста, Авдий, расскажи, а? Я так думаю, что после Христа Аппарат не погиб, а наоборот, развился, да?
– Почему ты так решил? – спросил Уши
