Нападающие возникли из пыли справа от Серожаба. Дикая боль — громадный халцедоновый клинок прорезал переднюю лапу демона, отделив ее и вызвав поток зеленой крови. Второй удар оторвал заднюю лапу, и демон упал оземь, беспомощно дергая оставшимися конечностями.
В тускнеющих глазах мелькнула последняя сцена, зернистая от страдания и мух. В пяти шагах широкоплечая звероподобная тварь, едва ли не одни кожа и кости, переступает через левую лапу Серожаба, а она дергается сама по себе. Входит в мушиный рой.
— Неудовольствие. Не могу больше прыгать.
Едва он соскочил со спины лошади, как два каменных меча дотянулись — один вонзился в плоть, отрубив руку, второй прошел сквозь грудь. Горло Геборика заполнил звериный рев. Он отчаянно изогнулся, пытаясь освободиться от пронзившего тело лезвия. Оно следовало за ним, нанося раны, перерубая ребра, протыкая легкие, печень — и наконец выйдя из бока в сопровождении осколков, брызг крови и мяса.
Дестриант упал и покатился по земле; рот наполнился горячим, кровь брызнула на песок.
Два Т'лан Имасса поспешили туда, куда он упал. Их мечи были покрыты ошметками плоти.
Геборик смотрел в их безжизненные, пустые глазницы, созерцал, как немертвые снова и снова рубят его тело. Созерцал, как клинок движется к лицу, вонзается в шею…
Голоса — мольбы, далекий хор отчаяния и страха — он больше не может слышать их, все эти души из поглощенного нефритом водоворота, всё более и более отдаляющиеся — "говорил же я, не ждите меня, несчастные создания. Видите наконец, как легко меня сломить?
Я слышал мертвых, но я не смог служить им. Я жил, ничего не создавая".
Сейчас он ясно вспоминал — один ужасный нескончаемый миг — вечность — тысячи образов — как много бесполезных поступков, пустых деяний — как много лиц — это те, для кого он ничего не сделал. Боден, Кульп, Паран, Л'орик, Сциллара… Блуждания в чужих странах, в садах, ставших усталой пылью на жестоком, сожженном солнцем ветру — лучше бы он умер в рудниках Черепной Чаши. Не было бы всех измен. Фенер сидел бы на троне. Отчаяние душ в нефритовых тюрьмах, свободно летящих сквозь Бездну, о, это устрашающее отчаяние — оно могло бы оставаться не услышанным, не замеченным — и тогда не было бы фальшивых обещаний спасения.
Боден не медлил бы в попытках освобождения Фелисин — "о, я не сделал ничего, достойного уважения, за всю долгую жизнь. Призраки рук, вы создали лишь иллюзию контакта — ни благословения, ни спасения тем, кого вы осмелились касаться. Возрожденные глаза с кошачьим зрением — вы тускнеете, в вас видно лишь то, что каждый охотник видит в очах убитой жертвы".
Так много воинов, великих героев — хотя бы в своих собственных глазах — так много людей бросалось за Тричем, превратившимся в тигра — гиганта… они ничего не знали об этом звере. Они желали победить его, встать над трупом, заглянуть в тусклые очи, надеясь схватить нечто… хоть что-то… величие, восторг… и вобрать это в себя.
Но истину не найти, если взыскующий слаб духовно и морально. Благородство и славу нельзя украсть, нельзя стяжать, насильственно отнимая жизнь. "Боги, что за жалкое, разящее, зверски жестокое заблуждение… как хорошо, что Трич убил всех таких идиотов. Без жалости. Ах, какое ясное послание".
Но он знал: убившие его Имассы ничего не сознают. Они действуют, исходя из необходимости. Может быть, там, глубоко в памяти о временах, когда они были живыми — есть воспоминание о попытках присвоить не принадлежащее им. Но все это уже не важно.
Геборик не будет ценным трофеем.
И это хорошо.
Это последнее его падение, и хорошо, что не остается свидетелей. Ему это подходит. Пусть мысли о славе останутся здесь.
"Ну разве не показательно? Последняя мысль — о том, как я оказался недостоин сам себя".
Он понял, что тянется к… чему-то. Тянется, но не достает. Нет ничего. Совсем ничего.
