Избавление приходит не от мертвых, а от живых. Еж хорошо знал, что заслужить его трудно.
Она вспоминала. Вот теперь, годы спустя. Мать — походная шлюха, раздвигавшая ноги под солдатами Ашокского полка, пока его не послали на Генабакис. Едва полк ушел, она умерла, как будто не могла дышать без солдатиков. Потеряла смысл жизни, выдохнула — и не вдохнула, как-то так. Ее отпрыски остались сами по себе, неприкаянные, нелюбимые.
Безумные жрецы, извращенные культы, новый лагерь для дочки, достойной своей мамочки. Любой шаг в сторону независимости оказывался тупиком, он только углублял колею, вырытую матерью для детей. Она понимает это.
Потом Геборик, Дестриант Трича, вытащил ее — она уже готова была выдохнуть и… — но увы, до него был Бидитал и его отупляющие дары, его шепоток о страданиях жизни, кои являются только оболочками куколки, о смерти, в которой бабочка явит всю славу свою, развернет радужные крылья. Рай.
О, это было заманчивым обещанием, и ее гибнущая душа прилепилась к утешению. Продолжая падать в смерть. Однажды ей снился сон о том, как она берет нож и отсекает все удовольствия у юных, большеглазых жреческих служек. "Ничтожество любит — нуждается — в компании; делиться — не значит быть альтруистом. Самовлюбленность вскармливает злобу и нападает на все, что вокруг".
Она слишком многое повидала за короткую жизнь, чтобы поверить в иную проповедь. Бидиталова "любовь к страданию" соответствовала ее тяге к онемению души. Он был бесчувствен, и потому умел приносить боль. Тот сломанный бог, которого он провозглашал — Увечный — знал, что никогда ему не придется отвечать за лживость своих обещаний. Он держал живых в вечной неуверенности, а смерть позволяла ему отбрасывать использованных людей. Она поняла, какое это утонченное порабощение: вера, главный тезис коей — недоказуем. Такую веру не убьешь. Увечный Бог всегда найдет хор смертных, готовых подтверждать его пустые обещания, и противоречивость культа отлично скроет растущие внутри зло и скверну.
Вера, полагающаяся на боль и вину, не может претендовать на чистоту морали. Вера, укорененная в крови и мучениях…
— Мы падшие, — внезапно произнес Геборик.
Сциллара фыркнула, забила в трубку еще ржавого листа и затянулась дымом. — Жрецу войны такие слова и подобают? А как насчет великой славы, рожденной великими побоищами? А, старик? Или ты не веруешь в необходимость равновесия?
— Равновесие? Иллюзия. Словно сосредоточиться на единой точке света, не обращая внимания на световые реки, на целые миры. Везде приливы и отливы, все в движении.
— Как проклятые мошки.
Скакавший впереди Резак оглянулся. — Я как раз дивился. Трупные мухи — мы едем к месту битвы? Что думаете, Геборик?
Тот покачал головой, и янтарные глаза вспыхнули закатным светом. — Ничего не чувствую. Местность впереди такая же, как здесь.
Они приближались к низине, местами помеченной кочками и пучками сухой, желтоватой травы. Почва была почти белой, потрескавшейся — будто разбитая мозаика. Кое-где виднелись большие курганы, составленные из тростника и палок.
Она встали на краю. На берегу мертвого озерца. Там валялись рыбьи кости, перемешанные ветрами; около ближайшего кургана виднелись кости птиц и разбитая скорлупа. Болото высохло внезапно, в сезон гнездования.
Мухи здесь кишели, вились, образуя гудящие тучи.
— Боги подлые! — сказала Фелисин. — Нам здесь ехать?
— Не так уж плохо, — отозвался Геборик. — Тут недалеко. Если тронемся вокруг, не успеем до темноты. К тому же, — махнул он рукой в сторону мух, — мы еще не двинулись, а они нас нашли. И на краю найдут. Эти не кусаются.
— Давайте поскорее проедем, — сказала Сциллара.
Серожаб рванулся в низину, раскрыв пасть и щелкая яжыком — он будто пытался проложить след.
Резак послал лошадь рысью, а потом, когда набросились мухи, заставил перейти в галоп.
Спутники поехали за ним.
Мухи бешено стремились к его коже. Геборик щурился — по лицу стучали бесчисленные твердые тельца. Даже солнечный свет померк под напором этой своры. Мухи попадали в рукава, в штанины, садились на шею — он скрипел зубами, твердо решив считать все это мелкими помехами.
Равновесие. Слова Сциллары почему-то его растревожили — нет, наверное, не слова, а таившиеся под ними чувства. Прежде священнослужитель, ныне он отринул все формы культа — он отказался от веры и, несмотря на вмешательство Трича, еще не обрел ее вновь. Ведь богам войны не нужны особые слуги — у них есть и всегда будут целые легионы.
"Дестриант. Кто сокрылся под именем этим? Пожинающий души обладатель силы — и права — убивать во имя бога. Убивать — исцелять, приносить справедливость. Но справедливость в чьих глазах? Я не могу забрать жизнь. Никогда больше. Ни одну. Ты плохо выбрал, Трич.
Все эти мертвые, эти духи…"
Мир достаточно суров — миру не нужны он и ему подобные. Нет перевода дуракам, готовым вести себе подобных в битву, ликовать при виде резни и оставлять позади сочащийся слезами и гноем след убожества, страдания, горестей.
С него хватит.
