Поднимая взгляд на входную дверь, я заметила краем глаза какой-то предмет – что-то маленькое среди тюльпанов рядом с домом. Что-то крошечное, белое, блестящее. Я сошла с дорожки, подошла к белому пятнышку и наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Это была пуговица. Жемчужная пуговица. И к ней прицепилась нитка. Фиолетовая нитка. Анна. Анна была здесь. Здесь, дома у Ника. Вот что случилось. Вот где она упала. И внезапно все, что я знала, потеряло смысл. Полностью.
Я побежала еще до того, как осознала, что мои ноги пришли в движение. Побежала, ни о чем не думая, не ощущая ничего, кроме громкого крика, нарастающего в груди. И как бы отчаянно я ни бежала по неровному тротуару, я не могла убежать от себя.
Анна.
Ник.
Анна и Ник.
Пуговица Анны.
Дом Ника.
Пуговица Анны рядом с домом Ника.
Ник был ее парнем. Это к Нику она тогда отправилась.
Ник мне соврал.
Когда мама постучалась в мою комнату на следующее утро, я лишь поплотнее закуталась в одеяло.
– Дорогая, – окликнула она меня сквозь дверь. – Тебе пора в школу. Нельзя же опять провести в комнате целый день. Если ты плохо себя чувствуешь, нужно отвезти тебя к врачу, но нельзя просто сидеть взаперти.
Я услышала, как она прислонилась к двери, и представила, что она приложила к ней ладонь, словно слуховую трубку.
– Мне не нужен врач, – сказала я.
– Тогда ты должна либо объяснить мне, что случилось, либо идти в школу. Нельзя просто отсиживаться в комнате.
– Я встаю, – ответила я. – Сейчас оденусь, ладно?
И я медленно заставила себя откинуть одеяла и встать. Потому что мне и правда не хотелось с ней разговаривать. Не хотелось говорить ни с кем, кроме Лили, которой я оставила несколько путаных сообщений о пуговице, о лжи. Я написала, что она должна мне все рассказать, что теперь я все знаю. Она не ответила ни на один звонок.
Я оделась. И пошла в школу пешком, чтобы не пришлось разговаривать с Сарой в автобусе. Я съела свой ланч в туалете, я перемещалась из кабинета в кабинет, как ниндзя, избегая любого, кто мог бы захотеть пообщаться со мной, включая чирлидеров, которые раздавали листовки, посвященные грядущему баскетбольному матчу.
Избегать людей мне удавалось отлично. Может, я вовсе и не ниндзя, подумала я, может, на самом деле я призрак. Наверное, я ошибалась, думая все это время, что являюсь кем-то еще. По факту я лишь призрак Анны. Призрак той, кем я была.
На уроке английского я села рядом с Томом. Он рисовал, как один человек разрубает другого пополам с помощью мачете. Если собираешься слететь с катушек, Том, сделай это сейчас, подумала я. Выхвати оружие из сумки, и я уложу тебя на лопатки так быстро, что ты не успеешь прицелиться. Или просто застрели меня, и тогда нам обоим будет уже все равно. Сделай это сейчас. Я не боюсь ни боли, ни смерти. Может, я боюсь всего остального, но точно не этого.
Разумеется, ничего не случилось. Его рюкзак лежал на полу, и, наверное, в нем не было ничего, кроме шариковых ручек и учебников. Том продолжал рисовать в своей тетрадке, закрашивая один и тот же участок снова и снова, пока он не стал блестящим и гладким под слоем графита. Том не был настроен агрессивно, но он явно на что-то злился.
И я завидовала ему. Злость казалась мне такой чудесной и чистой эмоцией. Я завидовала непосредственности Тома, его простоте. Все, чего я хотела, – почувствовать злость. Злость и ничего больше.
Хотела бы я стать одним из самураев с рисунков Тома. Хотела бы я, чтобы у меня были меч, честь и кодекс. Хотела бы я понимать, что я, черт побери, должна делать. Потому что я подозревала, что Лили мне не перезвонит. И я не представляла, как поговорить с Ником, что я ему скажу или в чем его обвиню. Все, что я знала, – то, что он чертов лжец. Что он врал мне с той самой секунды, когда впервые заговорил со мной в коридоре, рассказал мне свою слезливую историю об Анне, о девочке, которая ему всегда нравилась и с которой у него не хватило решимости поговорить. И я ему поверила. Поверила каждому слову.
