– Я не буду спрашивать, был ли это единственный раз, когда ты подслушивала мои разговоры, потому что подозреваю, что не хочу знать ответ. И хотя я понимаю, что тот разговор мог показаться тебе странным – особенно если услышать его вырванным из контекста, – я не собираюсь ничего тебе объяснять. Тебе не нужно знать подробностей моей жизни, а мне не следует тебе их рассказывать. То, что происходит в моем доме, – мое личное дело, и твой поступок, независимо от того, как долго ты этим занималась, – серьезное правонарушение.
Я посмотрела на свои руки.
– Простите. Мне правда очень жаль.
Мне и правда было жаль. Я действительно не задумывалась, допустимо ли поступать так с другим человеком. Я не воспринимала мистера Мэтьюса как личность в полном смысле слова. Я видела в нем лишь подозреваемого, лишь того, кто знает ответ на мой вопрос.
– Хорошо. Я рад, что ты это осознаешь. – Потом он повернулся и посмотрел на меня с облегчением и одновременно с озадаченностью во взгляде. – Но вот чего я до сих пор не могу взять в толк: почему ты вообще подумала, что между нами что-то есть? Почему ты решила следить за мной?
Я могла бы рассказать ему обо всем, обо всех тех вещах, которые раньше казались мне настолько важными. О том, как мне было почти не за что зацепиться и я хваталась за соломинки, пытаясь соорудить из них плот. Но я не хотела говорить ему об этом. Не хотела ставить его в неловкое положение, рассказывая о словах Лорен, и уж точно не хотела говорить ничего, что могло бы выдать, как долго я за ним наблюдала. Так что я только пожала плечами:
– Не знаю. Теперь я понимаю, что мои догадки были далеки от правды.
– Должна быть какая-то… – Он осекся и замолчал. Потом вздохнул. – Слушай, я не хочу выжимать из тебя ответы. То, что ты сделала, меня по-настоящему потрясло и действительно очень сильно расстроило, но я понимаю, что тебе пришлось через многое пройти. А скорбь заставляет людей делать странные вещи.
Так много странных вещей. Так много часов, проведенных у него под окном. И я вспомнила, как он помогал кошке спуститься с книжного шкафа, вспомнила о том, как я оставила для него работу Анны. И невольно улыбнулась.
– В чем дело? – спросил он.
– Я поняла, что в этом самое странное.
Он поднял брови, ожидая объяснений. Я помолчала, сомневаясь, стоит ли говорить. А потом все-таки сказала, потому что если у кого и были все основания, чтобы считать меня ненормальной, так это у него:
– Иногда мне почти что казалось, что, если бы все сложилось иначе, вы были бы для нее не худшим вариантом.
Его глаза расширились. Я покраснела и пожалела, что не удержала язык за зубами, но потом заметила, что в уголке его рта появился едва заметный намек на улыбку.
– И под словом «иначе» ты имеешь в виду, что если бы я не был ее учителем, который в два раза старше нее?
– Да.
И геем, подумала я. Последнее тоже усложняло их шансы на союз.
– Думаю, вы смогли бы сделать ее счастливой, дать ей почувствовать себя особенной.
– О! – ответил он.
На мгновение мне показалось, что сейчас я услышу еще одну версию маминой лекции о неподобающих отношениях. Но мистер Мэтьюс только кивнул:
– Что ж, мне всегда казалось, что она и правда особенная.
– Такой она и была.
Он посмотрел на меня. И впервые я ощутила, что он по-настоящему увидел меня. Не девочку, у которой умерла сестра. Не ненормальную, которая обвинила его в том, что он спал с ее сестрой. Меня.
– Ей повезло, что у нее была ты, – сказал он. – Я знаю, что ты много для нее значила, ведь вы были лучшими подругами.
Лучшими подругами… Я покачала головой, хотя мне было больно это признавать.
– Когда-то были.
– Я так не думаю, – возразил он. – Не думаю, что под конец эти двое были так уж близки.
Его голос звучал напряженно, словно ему было сложно это выговорить. Я не стала возражать. Я понимала, что он пытается быть добрым ко мне. Что ж, пусть. Иногда нужно позволять людям тебя утешить.
