Юэн замер на стуле. Он даже боялся дышать. За все время их знакомства Бернард никогда не говорил так много.
– Иногда мне удавалось взглянуть на его работы. Я не помню, что было на них изображено, но помню чувство тревоги, которое они вызывали. Это усиливало кошмары, и мне казалось, что они никогда не закончатся. Потом приехала Эллен, наорала на отца и забрала меня с собой в другой город. Я не понимал, что с ним происходило. Эллен объяснила, что потеря близких действует на всех по-разному. Некоторое время спустя мы узнали, что у отца случился инфаркт. Медики быстро поставили его на ноги, однако это не прошло бесследно, появились проблемы с сердцем. Вскоре после выхода из больницы он вернулся за мной. Эллен, конечно же, боялась отпускать меня с ним, но Грегор заверил ее, что теперь все будет в порядке.
Юэн помнил, что аналогичную историю рассказывала ему Эллен на похоронах Грегора Макхью. Со стороны Берни все, конечно, звучало трагичнее. Юэн даже боялся смотреть в его сторону.
– Какое-то время мы жили здесь вместе, она хотела лично проверить, что все действительно в порядке. Было. Частично. Фанатичное увлечение отца фотографией сошло на нет. Насовсем. Сотни снимков, которыми были завалены гостиная, кухня и лаборатория, исчезли. Остались в основном только самые старые, которые отец делал еще до смерти мамы. Я больше не видел, чтобы он брал в руки фотоаппарат. На мои вопросы он отвечал, что перегорел к фотографии. Какое-то время он еще работал редактором в газете, но пост фотографа окончательно сдал, потом перебрался на почту. Конечно, он не стал таким же, каким был до смерти матери. Он казался угрюмым и серым, но уже старался быть хорошим родителем. Мы вроде как даже стали похожи на обыкновенных отца с сыном. Только раньше нас объединяли фотографии, а после случившегося… общее горе? Отец больше не помогал мне с фотографиями, не советовал, как и что лучше сделать, никаким образом не поощрял увлечение, игнорировал мои просьбы и вопросы. В итоге я понял, что мне надо изучать все самому. Лабораторию в студии помог организовать Чилтон, потому что когда я занимался фотографиями дома, отцу это не нравилось. Как-то так мы и жили. Я не знал, что творилось у него в комнате и почему он был так холоден, когда я что-то говорил про фотографии. Наверное, всему этому была причина. Но я ни черта не понимаю.
Юэн даже не сразу осознал, что Бернард замолчал. Он сидел, уставившись на свои руки, снимал и надевал кольцо на безымянный палец абсолютно механически. Лишь спустя несколько минут молчания осмелился поднять на Бернарда взгляд. Тот сидел в кресле с настолько усталым и бледным видом, что, казалось, вот-вот закроет глаза и уснет прямо здесь. Или чего хуже.
Юэну вдруг захотелось пересечь комнату и проверить пульс на его запястьях, может быть, даже дружески и успокаивающе обнять, чтобы ощутить, бьется ли вообще его сердце. Будто услышав эти мысли, Бернард сделал глубокий вдох. Грудь его высоко поднялась и опустилась, что можно было считать за жизненный признак. Юэн пошевелился на стуле.
– Берн, – сказал он сдавленно, – мне жаль, что это все произошло с тобой. Это несправедливо.
«Шикарные слова, ты определенно умеешь подбадривать людей. Мог бы просто промычать «угу», и эффект был бы тот же. Как ему поможет тот факт, что тебе жаль?» – обругал себя Юэн. В разговорах с собой речи получались красноречивее и продолжительнее. Ему всегда казалось, что обычных слов в таких ситуациях недостаточно. Что надо оказать какую-то более существенную помощь, но жизнь за другого человека не проживешь и прошлого не изменишь. Какие слова могли бы облегчить боль Бернарда?
– Я поначалу, когда мы только познакомились, наверное, наговорил тебе всякие не совсем приятные вещи, – виновато улыбнулся Юэн. – Прости за бестактное поведение. Я часто говорю глупости.
Бернард слабо улыбнулся. Взгляд его потеплел.
– Ничего. Я уже привык к твоим глупостям, – сказал он и, вскинув руку, обессиленно опустил ее обратно на подлокотник. – Ты не мог знать подробностей, поэтому просто высказал общественное мнение обо мне и о моей семье. Но это хотя бы было искренне и смело. Лучше, чем распускать слухи за спиной. Ты тогда говорил что-то про откровенность. Наверное, так правильнее – говорить, о чем думаешь. Быть прямолинейным, а не увиливать. Не скрывать, если что-то идет не так. Мы мало разговаривали с отцом о матери. Возможно, в этом был наш главный пробел. Может быть, если бы мы были честны друг с другом, многие вопросы, на которые сейчас нет ответов, не возникли бы. И я бы не сидел здесь в окружении тысяч снимков, не понимая, зачем отец их делал. Ну, может, когда я переберу их все, что-нибудь да пойму, – Бернард встал с кресла и подошел к Юэну. Он не выглядел растроганным или угрюмым, только усталым. На губах слабая тень улыбки, в глазах – какая-то расслабленность. – Я пойду спать. Если будешь играть на гитаре, не забудь после выключить свет и проверь на всякий случай дверь.
