Ему девять, мы жили в одном домике с ним и его мамой. Они приехали из Т., потому что там не учат аутистов. Мама его хорошая женщина, из тех, которые могут подолгу слушать, подперев ладонью щеку, очень добрая, иногда срывается и кричит на сына:
— Котька! Горе мое! Иди сюда! Быстро! Я тебе сказала, наказание!
А через пять минут:
— Костенька, сыночек, будешь кушать? Ну и умница!
Котька угрюмо смотрит чуть раскосыми глазами — как у волчонка — и убегает на улицу, пробормотав:
— Качеля!
Он кусается и хватает все, что плохо лежит: стоит сковородка с рисом, только отвернешься, Котька хвать горсть — и в рот. А уж если конфета на видном месте! Говорит он очень мало и только по существу:
— Котя, хочешь спать?
— Не хочет!
Или: «Конфета!» Или: «Лапха» (лапша).
За этой самой лапшой мы с ним и ходили.
— Котя, куда идем?
— В магазин!
— Зачем?
— Лапаха–а-а!
— Машенька, мне надо постирать, посмотри там, чтобы мой в песочницу не залез. Только чистые брюки надели!
Котька далеко не так глуп, как можно подумать.
Этой осенью ему идти в спецшколу, и мать боится, что он там кого- нибудь покусает, тогда ведь выгонят.
Дорогой Лёва!
Вчера битых сорок минут надевала Леночке ортопедические сапожки под насмешливыми (так мне тогда казалось) взглядами санитарки и воспитательницы. На самом деле, думаю, было им пофиг. Надевать что–нибудь замысловатое — это моя беда. Недаром ездить галопом я научилась на третьем занятии, а седлать — так и не. Леночке надо бы согнуть ногу, а она не сгибает, лежит, щёлкает зубами. А за нашей спиной Владик через каждые полминуты: «Уже всё?» И Юля, печально: «Может быть, лучше меня возьмёшь позаниматься?»
Юля: А с кем ты сегодня будешь заниматься?
Я: С мальчиком.
Юля: Он из какой группы?
Я: Он не из Павловска. Из Санкт–Петербурга.
Юля: А в Санкт–Петербурге — тоже группы?
Каждый раз чувствую себя последним предателем от этого «а завтра придёшь?»
Дорогой Лёва!
Артём сегодня в первый раз за два месяца улыбался мне. Хоть что–то хорошее со мной происходит.
Да. Иногда я уверена, что поэтому выбрала профессию: будто я стою в центре, а вокруг плещутся волны эмоций — боль родителей больного ребёнка, детдомовская тоска, страх будущего, удивлённые восклицания посторонних.
От глухих — глубже, к аутистам, там всё жестче, «тяжелые дети», детдом. Чтобы были сильнее эти волны. Тогда чувствуешь себя живой. Тогда чувствуешь, что вокруг тебя — люди.
Нет сочувствия. Всё — норма, всё принимается почти сразу как должное. Никогда не плачу. Напора такой силы едва хватает на то, чтобы просто увидеть людей. Хотя сейчас начинает пробиваться что–то… Это хорошо и страшно одновременно. Хочется любить. Страшно, что прозреешь внезапно. Неизвестно, что такой поток может смести на своём пути.
Это реальность. И моя связь с ней.
P. S.
Дорогой Лёва!
К колодцу ведет тропинка — мимо последнего домика, мимо бани, по мокрым доскам. Сруб колодца бревенчатый, как у деревенских домов, ворота нету, ведро привязано к палке. Зачерпываешь воду, ждешь, когда ведро отяжелеет и пойдет ко дну, упираешь палку о край сруба и вытаскиваешь ведро.
Потом, расплескивая воду, наливаешь ее в свои ведра и идешь обратно. Обычно я не уходила сразу, а садилась на краешек колодца и смотрела вниз, на свое отражение и темную зацветшую воду. Или на озеро. Ведра тяжелые, мне не хотелось сразу хватать их и тащить, все равно по дороге приходилось отдыхать.
Какие есть чудесные слова:
Светлица.
Или — колодезь.
Дорогой Лёва!
Написала стих.
