Валентин положил ей руку на плечо, оно сразу стало теплым, даже горячим.
— Я думаю вот что, — отозвался он, наконец, — а не рановато ли нам с тобой превращаться в «потусторонних» жителей? Черт побери, нам еще и в этом мире может быть хорошо, а? Не позволяй воображению уводить тебя, а то сбрендишь.
Валентин понимал, что с ней происходит. Иванка слишком эмоциональна. Она всегда пробовала решить все задачи сразу и немедленно. И хотя он тоже был с ней там, в Тоннеле, и его ощущения от путешествия «по ту сторону» были похожи, но он старался найти всему логическое обоснование необъяснимому.
Другое дело Иванка.
— Возможно, мы пока еще не готовы понять и принять того, что было в реальности? Нам неизвестны законы других миров, мы оказались там случайно, — продолжал он, стараясь шагать в ногу с ней, как будто это могло придать вес его рассуждениям.
— Да, эта чертова эпоха Просвещения здорово спутала людям карты. Разделила веру, религию и — логику, алхимию и — химию, астрологию и — астрономию. А человечество еще долго называло все это «прогрессом», пока до людей не дошло, что впереди только тупик. И что пора снова включать свое задавленное некогда воображение, чтоб вернутся к образам Великого Непознаваемого.
— А за это время мы разучились пользоваться своим воображением, — улыбнулся Валентин.
— Как все это снова совместить: голос логики и голос воображения? Они же теперь с переменным успехом ведут непрерывную войну в нашем сознании?
— Да, логике и вере трудно договориться между собой.
— Да ладно, Валентин, ну мы же с тобой как-то договариваемся? — шутливо хлопнула его по спине Иванка.
Они ходили по маленьким, тропинкам острова, по которым, похоже, давно никто не ходил, потому что здесь трава понемногу выпрямлялась, медленно стирая следы человека. У природы свои законы, своя сила. Она лишь иногда делает вид, что подчиняется человеку.
Одна из тропинок привела их к берегу, где сиротливо стояли две скамейки для тех немногих, кто даже поздней осенью привык созерцать холодную гладь реки, лебедей, величаво курсирующих вдоль берега в ожидании угощения от редких посетителей.
Валентин с Иванкой сели на скамейку, плечом к плечу. «Как двое влюбленных» — подумалось Валентину.
— Интересно, а если тот, кто живет в параллельном мире, ну, твой двойник, родственник… не знаю, как его назвать, — если он тоже знает о тебе? И тоже чувствует свою связь с нами? Есть ли и у него возможность каким-то образом появляться в нашем мире? — рассуждала Иванка.
— Теоретически, да, — согласился Валентин. — Если уж нам совершенно случайно удалось заглянуть «туда», то не исключено и обратное.
— Вот и я так думаю, — живо отозвалась Иванка. — Мне показалось …тогда, что наша вторая реальность — почти копия первой! Возможно, мой двойник общается там с друзьямми, похожими на моих близких… на тебя, Леру, Валдиса. И даже условия жизни там очень похожи. У моего двойника те же пристрастия. Хотя мне почему-то кажется, «там» мы более удачливы, не такие материалисты, как здесь.
— «Хорошо там, где нас нет…». Думаю, там есть если не эти проблемы, то другие. Если в природе полное равновесие, значит, нет развития, есть только умирание.
Они замолчали. Ветер пригонял к берегу небольшие волны. Дикие утки парами курсировали вдоль берега, вопросительно поглядывая на людей: «а где угощение?»
— А что с теми, кто застрял на полпути? — вдруг спросила Иванка.
Валентин понял, о чем она. О Николае, который был ни там, ни здесь, об Эдуарде, который ушел вглубь Тоннеля, и след его там и затерялся.
— Древние утверждают, что каждый пророк, посланник, бог-сын, — когда они направляются на землю, — то непременно с какой-то миссией. А если миссия не выполнена — пророки гибнут. Хотя, правда, могут и вознестись в небеса, но вряд ли будут помнить о том, что делали на земле, — сказал Валентин.
— Выходит, что и человек, случайно попавший в «другие миры» — тоже обязательно забудет о своем путешествии? То есть потеряет память навсегда?
— Обычный человек — конечно, забудет, — уверенно ответил Валентин. — Так что благодари Бога за то, что мы лишь просто «немного прошвырнулись» по Тоннелю, не дойдя до самого конца, не заглянув дальше, чем нам положено, а то тоже потеряли бы память.
Иванка замолкла.
— Гм. У меня в детстве была привычка подглядывать в щели заборов и заглядывать в чужие окна, — минуту спустя отозвалась она. — Ничего не могла с собой поделать. Чужая жизнь была мне оч-чень любопытна. Сама не знаю, почему.
— Вот так ты и стала писателем! — улыбнулся Валентин. — Но не бойся, я твоим биографам ничего не расскажу. Мы для них состряпаем та-а-акую гламурную версию твоей биографии!…
