— За что? — не понял Минька, оторопело захлопав ресницами.
— А ни за что. — Константин пожал плечами. — Скорее всего, он просто срывал свое зло. Битву-то он продул начисто, причем бежал с поля боя самым первым, так что я, когда инструктировал Радунца, ничего не выдумал, включая и количество загнанных по дороге коней.
— И многих он вот так-то умертвил? — печально спросил священник.
— Изрядно. Точно не помню, но с сотню наберется.
Отец Николай с печальным вздохом перекрестился, но вопреки ожиданию Константина не замолчал, противопоставив последний аргумент из своего арсенала:
— Сказано Христом: «Не судите, да не судимы будете». Тебя вон тоже многие до сих пор обвиняют в пролитой крови родных и двоюродных братьев, а ведь это неправда. Откуда тебе ведомо — может, летописцы лгут или попросту обманулись, наслушавшись лжецов.
— Но я сам всегда отрицал свою вину, а Ярослав — нет. И потом, эту историю рязанские купцы рассказывали мне уже здесь. Да и не сужу я его вовсе — господь ему судья, а говорил это к тому, что нам неведомо, кто стал бы лучшим вариантом для Руси — потомки Ярослава или потомки Константина.
— Рязанского, — тихонечко шепнул Вячеслав Миньке так, чтобы не услышал отец Николай, и подмигнул, приложив к губам палец, призывая товарища сдержать эмоции.
Но священник по наитию сам задал этот же вопрос:
— Уж не своего ли сына Святослава жаждешь ты посадить на Руси великим князем?
— Честно? — уточнил Константин.
— Только так, иначе и говорить не надо.
— Не знаю, кто им будет, — признался Константин. — Да оно и неважно. Пусть время покажет, лишь бы им был и впрямь самый лучший и самый достойный. Тут гораздо важнее другое — его титул. Сам видишь, отче, как князья ныне грызутся за власть. Поэтому лучший уже не должен именоваться великим. Я считаю, что, когда Батый придет на Русь, ею должен править царь.
— Но князья никогда не пойдут на это, и ты сам сие прекрасно знаешь. Это же утопия, сын мой.
— Да, если считать, что верховную власть они должны вручить ему сами. А вот если допустить, что его изберет простой народ, а царский венец на него наденет митрополит, а лучше — патриарх… есть у меня и по этому вопросу кое-какие задумки… то все эти Всеволодовичи и прочие Рюриковичи будут поставлены перед фактом. И останется им только проглотить и утереться.
— Да уж не помышляешь ли ты сам водрузить на свою главу царскую корону? — Голос отца Николая моментально посуровел.
— И опять я тебе отвечу честно и без утайки, — устало вздохнул Константин. — Вариант неплохой, но нежелательный, поскольку неизвестно, когда я исчезну из этого времени. И представь, кто тогда окажется во главе русского государства?
— А если бы знал, что ты тут навсегда, то есть вплоть до своей естественной смерти?
— Все равно не хотелось бы, поскольку тогда без большой крови точно не обойдется, ибо все князья моментально поднимутся на дыбки — уж больно репутация у меня того. Хоть сто раз невиновным будь, но от этого пятна мне до самой смерти не отмыться. По этой же причине выпадает и Святослав — все кому не лень тут же примутся орать про его папочку-братоубийцу. Словом, желателен кто-то другой.
— А кого же ты тогда планируешь? — несколько обескураженно — ожидал другого ответа, — но в то же время и с удовлетворением, ибо опасался услышать иное, переспросил отец Николай.
— Наиболее оптимальным вариантом был бы Константин Всеволодович, — протянул князь, — но я помню диагноз Доброгневы. Правда, она его не осматривала, но, прикинув все, что ей рассказывали, а главное — когда он захворал, сразу сказала, что он не жилец.
— А… настой, который она передала с Хвощом?
— Только для снятия болей, — вздохнул Константин. — Потому-то в его состав и входили белена и прочие обезболивающие травы. Так что ростовчанина минусуем, а кого подпихивать на трон вместо него… Есть кое-кто на примете, но… Короче, дальше будет видно.
— И все же я не верю, что иного выхода не существует, — тихо, но с явно прозвучавшим в голосе нежеланием примириться с неизбежным произнес отец Николай.
— Они есть, но намного хуже предложенного мной, — пояснил Константин. — Хуже даже сейчас, поскольку уже в ближайшей перспективе сулят много крови. Слишком много. А уж чем обернется для всех жителей Руси нынешний гуманизм через двадцать лет, мне и говорить не хочется. Вспомни-ка лучше Священное Писание, отче. Екклесиаст правильно сказал — всему свое время. Время плакать и время смеяться, время быть в печали и время предаваться радости. А ныне время собирать камни. Их, отче, вскоре понадобится очень много. Для Батыя. И нельзя допустить, чтобы хоть кто-то помешал нам в этом.
— Все равно не верю, — повторил священник, но со значительно меньшей долей уверенности в голосе. — Должен быть какой-то другой выход, более гуманный. Должен, — упрямо, как заклинание, произнес он.
— Это только в задачках по алгебре или по физике бывают идеальные решения, — неожиданно пришел на подмогу князю Минька. — А в жизни надо радоваться, даже если их просто удается найти.
