Они удалились, и Константин остался наедине с отцом Николаем. С минуту они молча глядели друг на друга. Затянувшуюся паузу первым прервал священник.
— Мне обратно торопиться или, наоборот, помедлить? — глядя на князя всепонимающими глазами, глухо спросил он.
— Ни то ни другое, — помедлив с ответом, наконец отозвался Константин. — Пытайся всевозможными путями добиться того, о чем я тебе говорил, а возвращайся сразу, как только получишь от митрополита определенный ответ и уладишь все в Галиче с князем Мстиславом.
— А тем временем на Рязань придут… Выходит, ты попросту развязываешь себе руки, пока я буду в отлучке, — даже не спросил, а скорее подумал вслух священник, продолжая печально разглядывать князя.
— Вот за что я люблю тебя, отче, — несколько натужно засмеялся Константин, — так это за деликатность и осторожность. А то, знаешь, водятся такие священнослужители, которые норовят залепить свой вопросец прямо в лоб, вгрубую. И увильнуть нельзя, и отвечать не хочется.
— А ты и не отвечай, коли неохота, — спокойно посоветовал отец Николай.
— Кому другому и не ответил бы, — заверил Константин. — А тебе, дипломатичный ты наш падре, скажу как на духу. Я ведь от тебя планов своих будущих действий таить не стал, да и на благословение твое надежд не питаю, так что руки у меня и сейчас ничем не связаны. Хотя скрывать не стану — мне действительно очень хочется удалить тебя отсюда на время, пока все не уляжется. Но не потому, что я опасаюсь, как бы ты не стал совать мне палки в колеса. Отнюдь нет. Просто боюсь я за тебя, отче. За тебя, за Миньку. Вы же оба, как назло, молчать не любите. Но он хоть отрок, и в случае чего с него спрос маленький. А тебе и пожизненное заключение могут припаять. Засунут до конца жизни в какую-нибудь укромную келью уединенного монастыря, и все — поминай как звали. А нести людям через глухие решетки разумное, доброе и вечное очень уж несподручно.
— Рязань потеряет куда больше, ежели лишится тебя или Вячеслава, — не согласился княжий собеседник. — Это ведь вы у нас стратеги, а мы что ж — наука да слово божье. На подхвате, не больше.
— Стратеги — пока у нас в стране такая напряженка, — уточнил Константин. — Да и то в основном только в войне да в политике. Но если разбираться по большому счету, то это всего лишь тактика, потому что предназначена для обеспечения спокойной, мирной жизни государства, а вот за вами действительно будущее. И тут уж вершить главную стратегию не мне и не Славке, а тебе, отец Николай, да Миньке. И пусть сами вы успеете далеко не все из задуманного, но главную цель в жизни — воспитание своих учеников, которые станут вашими преемниками, должны выполнить во что бы то ни стало. Иначе получится, что и наши с Вячеславом труды пойдут прахом. Вот почему я и хочу, чтоб вы с ним пожили подольше…
Оставшись наконец один, князь задумался, куда ему завтра лучше всего поехать: то ли в Ожск, самолично посмотреть, как там продвигаются дела у Миньки, то ли в Переяславль, где они с Вячеславом затеяли построить что-то вроде стратегического продовольственного склада для будущих нужд армии. Или же…
— Вот черт! Ну не разорваться же! — ругнулся он в сердцах и разумно рассудил: — Ладно, утро вечера мудренее, так что завтра на свежую голову и обдумаю, куда мне в первую очередь податься.
Однако судьба распорядилась иначе. Утром он уже совсем было надумал отправиться к Миньке, но тут в дверях появился растерянный Епифан и молча протянул князю маленькую фигурку Перуна.
— Радомир принес, — пояснил он. — Сказал, чтоб я его тебе передал, а сам уже обратно утек. На словах же токмо и поведал, что Всевед тебя к завтрему к себе ждет. — И озабоченно поинтересовался: — Уж не случилось ли чего с волхвом?
— Вот я везде съездил и повсюду успел, — хмуро протянул Константин, с неприязнью разглядывая маленького, грубо вырезанного божка. — Уж больно ты не ко времени в гости заявился, — с укоризной заметил он ему.
Отказаться от приглашения, прислав в рощу Перуна кого-нибудь из Тайного братства, рязанский князь даже не думал — просто так, по пустякам Всевед его дергать ни за что бы не стал, а значит, и впрямь что-то случилось, так что утром следующего дня он в сопровождении неизменного Епифана выехал по хорошо известной ему дороге, прихватив с собой теплую шубу для старика, еще кое-что из вещей, пару мешков с едой и добрый бочонок меду.
Полозья саней катили натужно, частенько противно повизгивая, когда соприкасались с промерзшей землей — снега в этом году выпало на удивление мало, — однако пара застоявшихся в конюшне без дела лошадей справлялась легко и, практически не сбавляя хода, весело несла Константина к заветной дубраве. Небольшой морозец легко пощипывал княжеские щеки, а погожий зимний денек приятно освежал, и казалось, что даже яркое солнце и глубокая синева неба тоже ликуют вместе с Константином, разделяя его восторг и какую-то беспричинную, щенячью радость.
