«Красноречивый» ответ Константина, судя по всему, очень понравился молодой боярышне, как успел окрестить ее про себя рязанский князь. Прекрасно понимая, чем именно вызвано его косноязычие, она поначалу заливисто засмеялась, потом смущенно опустила глаза, и вдруг ресницы резко вскинулись вверх, и его вновь окунуло в бескрайнюю небесную синеву.
Это был точно рассчитанный залп. Десятки авиапушек самого тяжелого калибра в упор расстреливали беззащитный «кукурузник» Константина. Таких пробоин он не получал никогда в жизни и теперь неотвратимо пикировал, падая все ниже и ниже в бездонный омут васильковых глаз незнакомки.
— А мне, вам, кто, у кого, то есть за кого свечу, я тоже? — совершенно непринужденно поинтересовался он.
Навряд ли на его столь «ясный» вопрос сумел бы дать ответ даже прославленный Шерлок Холмс, но, как ни странно, та сразу же его поняла. Поняла и удивилась, хотя, может, просто сделала вид — женщины, они такие.
— Я же сказывала — Вейкой мою холопку кличут.
Константин начинал постепенно выныривать из пучины, но выныривать только для того, чтобы увидеть над головой синее небо, столь же бездонное, как и омут.
— Она у вас холопкой, а вы, стало быть, боярышня будете? — осведомился он, совершенно забыв, чтоб «вы» на Руси употребляют лишь для множества лиц.
Впрочем, даже если бы он и вспомнил это, трудно сказать, решился бы князь так сразу перейти на «ты». Очень даже возможно, что и нет, ибо тыкать
— Ну пусть будет боярышня, — лукаво усмехнулась женщина и, посерьезнев, спросила: — А твой… ну лекарь, он хороший? Сможет ей подсобить, чтоб девка оклемалась? — И пожаловалась с поистине женской непосредственностью, при которой зачастую прощается самый махровый эгоизм: — А то скушно мне без нее будет. Одна она у меня от тятеньки и осталась в новом дому.
«В новом дому… Значит, замужем, — сделал вывод Константин, и ему вдруг стало так тоскливо, что хоть волком вой. — Хотя, может, просто переехали куда-то с отцом, вот и…»
— Вы… ты, — наконец-то спохватился и поправился он, — к мужу, поди, едете… едешь? — уточнил он, выясняя самое главное для себя и очень надеясь услышать отрицательный ответ.
Боярышня отчего-то поскучнела, глаза ее мгновенно потемнели чуть ли не до фиолета, и она с каким-то непонятным вызовом, совершенно иным, сухим голосом произнесла:
— А тебе-то что?
— Да нет, я ведь так, ничего, — лихорадочно заторопился Константин, понимая, что ляпнул что-то не то, но не понимая, что именно и как это исправить.
— Смотри, гость торговый. У меня муж ух какой строгий. Если что в голову втемяшится, он от своего не отступит. И не поглядит, что ты вольный людин с Нова города. Коя вещица ему в руки попала — так оно уж навечно.
— Так ведь ты-то не вещь, — возразил Константин. — Вон какая… боярышня.
— Я?! — И цвет глаз у незнакомки стал чуть ли не черным. Она сердито хмыкнула и отвернулась.
— Ты не серчай, если я чего не так сказанул, — виновато покаялся Константин. — Уж прости дурака. Не хотел ведь обидеть. Известное дело, народ мы простой, торговый, спросим чего-нибудь, дак опосля самих стыдоба берет — хучь стой, хучь падай, — зачастил он, поспешно напяливая на себя маску эдакого веселого и недалекого разбитного парня. — Знамо дело, купецкого сына сызмальства токмо и обучают, яко торг вести, а вот к вежеству мы не свычны.
— Не свое речешь, — скучно заметила боярышня. — Ведь не твоя то личина[124], так почто напялил?
«Ух ты, как точно она меня вычислила», — подивился в душе Константин, а вслух честно заявил:
— Ох и умна ты. И то правда — не моя.
— Молодец, что хоть честный ответ дал, — вновь повернулась к нему боярышня, и Константин с облегчением заметил, что почти черный, враждебный цвет ее глаз снова сменился ослепительной синевой.
Меж тем воины под причитания бестолково суетившихся вокруг женщин пронесли мимо них лежащую на сером полотнище Вейку. Глаза девушки были закрыты — скорее всего, она была без сознания.
— А она не… — повернулась боярышня к шедшему последним Маньяку.
— Спит, — лаконично пояснил тот, отчего-то недовольно хмурясь. — До вечера не проснется. — Он устало вытер выступивший на лбу пот и твердо заверил: — Чрез месяцок, мыслю, срастется.
Со столь же хмурым видом он выслушал благодарственные слова молодой женщины, после чего тонко намекнул, что от словес в кошеле не звякает, но, повинуясь гневному кашлю Константина, настаивать не стал и поплелся к своим саням.
Однако, невзирая на его уход, боярышня, чья рука скользнула вбок, к небольшому синему мешочку, все равно решила рассчитаться честь по чести и сняла кошель с пояска.
— Ты погоди с гривнами, да не сер… — Константин остановил ее руку, но вздрогнул и осекся на полуслове — уж очень горяча и нежна была ладонь, которой он коснулся.
Боярышня тоже слегка покраснела и выразительно посмотрела на свою руку, по-прежнему удерживаемую нахальным купецким сыном. Константин кивнул, смущенно улыбнулся и с явным сожалением отпустил ее.
— Оно ить и впрямь лутшей сразу расчет учинить, — тихо произнесла женщина. — И за…
