И напрасно купцы махали руками, искренне сочувствуя нравственным мукам достойных людей, которые только лишь потому, что имели несчастье начальствовать над двумя великовозрастными озорниками, сами добровольно решили покарать себя столь жестоким образом. Напрасно кричали они: «Довольно!» Карать себя, так уж по полной программе, так что и князь, и воевода добросовестно довели свой тяжкий грех до логического конца, после чего Константин задумчиво произнес, глядя на Славку:
— Еще, что ли, наказать тебя али будет?..
В ответ на это Вячеслав смиренно произнес:
— Как повелишь, княже. — И, заметив колебания Константина, покорно добавил: — Тяжела моя вина, княже, и, дабы ее искупить, готов я один съесть все это блюдо, ежели на то будет твоя воля.
«Вот морда прожорливая», — мелькнуло в голове у Константина, и он уже хотел было дать добро, но из опасения переиграть прекратил псевдоэкзекуцию, со злорадной улыбкой заявив:
— Ныне я великодушен и, коли мои гости более не настаивают, принуждать тебя не стану. Теперь иди и отмаливай свой великий грех.
Скорбя, что оставшаяся вкуснятина проплыла мимо рта, Вячеслав с постным видом удалился, после чего Константин великодушно предложил отведать мясца и гостям, поясняя, что это с их стороны будет как бы проверкой, тем более что обоим мясо этого животного разрешено и каких-либо запретов на него не существует.
Несколько помявшись ради приличия, оба изрядно проголодавшихся купца деликатно взяли себе по кусочку. Убедившись, что перед ними не баранина и даже не говядина, то есть наказание не фиктивное, о чем были некоторые подозрения, особенно у Исаака бен Рафаила, они взяли еще по одному кусочку, затем… Словом, через полчаса блюдо опустело, если не считать скромной кучки обглоданных костей.
Едва греховная трапеза окончилась, как по княжескому хлопку проворная челядь незамедлительно заставила стол новыми блюдами с аппетитными закусками, и расстались торговые люди с князем только спустя пару часов, рассыпаясь в заверениях своего искреннего почтения к его глубочайшей мудрости, которая столь велика, что может сравниться лишь с его же, но еще более глубочайшей справедливостью, и прочая, и прочая, и прочая.
А через два дня — скорее всего, из-за досадного стечения обстоятельств, не иначе, так что не следует сразу винить Жданко и Званко — полыхнули веселым ярким пламенем торговые склады одного из гостей Константина, Ибн аль-Рашида. Пожар тушили все, кто оказался поблизости, и довольно-таки успешно — сгорела едва ли десятая часть товара, но араб почему-то впал в такое безутешное горе в связи с этим, что целых три дня не показывался на людях. Опасались, что он и вовсе потерял разум — все копался на пепелище, то и дело просеивая пепел и золу.
Придя в себя, купец объявил, что хотел бы лично вознаградить всех храбрых жителей славного города, спасших его от полного разорения. Весть об этом разнеслась по всей Рязани в тот же день. Охотников до награды нашлось предостаточно, но араб был дотошен и поначалу детально выяснял, где именно был этот человек во время тушения пожара, а главное — какие вещи он помогал выносить с купеческого двора. Лишь после этого, окончательно убедившись в том, что сидящий перед ним и впрямь участвовал в тушении огня, торговец протягивал ему со скорбным видом одну крохотную резану. Затем Ибн аль-Рашид многозначительно встряхивал туго набитый мешочек, который издавал приятный мелодичный звон, и уверял, что отдаст все его содержимое — пяток гривен, причем новгородских[139] — в обмен на маленький деревянный ларец, бесследно исчезнувший во время пожара. Мол, сам по себе он не стоит и десятка кун, но дорог ему исключительно как память о единственном младшем брате, безвременно усопшем десять лет назад.
Более того, спустя день он увеличил цену до десятка гривен. Правда, помогло это мало и ларец все равно не нашелся.
Поначалу, когда весть об окончательно спятившем купце долетела до ушей Константина, он не придал ей никакого значения — мало ли у кого какая блажь. К тому же память о любимом брате дорогого стоит, а уж чего-чего, но денег у старейшины Хорезмского землячества предостаточно, и коли ему нравится ими сорить — пускай, авось шустрые рязанцы подметут. Однако потом до него долетели и другие вести, благодаря которым загадочное поведение араба предстало в ином свете…
В полотне обстоятельств всегда существуют швы. Пустота связывает их, как прочный тягучий клей. Находить ее — это у некоторых в крови. А иной не увидит, даже если пройдет по ней.
