Опять же и ополчение — считай, две его трети как корова языком слизала. Впрочем, относительно него Ярослав не особо переживал: все равно на поле боя почти всегда главным действующим лицом были, есть и будут конные дружины, которых, не считая его собственной, оставалось еще две — Святослава и Владимира, так что конницы хватало. Да и пеших ратников, которых он продолжал собирать со своих земель, благо, что воля Константина на них не распространялась, тоже было в достатке.
В конечном счете в первых числах января сводная рать четырех князей Владимиро-Суздальской Руси стала выглядеть значительно скромнее, хотя все равно достаточно внушительно. В авангарде ее была полутысячная дружина Ярослава. Его сопровождали Иван вместе с князем Ингварем и его боярами и дружинниками. Далее шли конные вои младших Всеволодовичей: Владимира и Святослава, общим числом чуть менее пяти сотен.
Замыкали конный строй несколько бояр Юрия со своими ратниками, как конными, так и пешими, вызвавшимися добровольно, поскольку их князь ясно сказал:
— Ежели кто желает подсобить моей молодшей братии, то я перечить не стану, — и при этом так хитро подмигнул, что стало ясно — еще и рад будет.
Вслед за всадниками на несколько верст растянулась пятитысячная рать из простых мужиков, набранных в деревнях близ Переяславля-Залесского, Юрьева-Польского и Стародуба.
По пути к ним присоединились еще несколько Ярославовых бояр, которые тоже привели с собой немалое число людишек из Твери, Москвы, Дмитрова и прочих мелких городков, расположенных на западных окраинах обширных княжеских владений. Правда, к ним должна была присоединиться еще и дружина Давида Юрьевича, которую прождали близ града Москов дня три, но тут снова получилась осечка. Вместо нее прибыл гонец, извещавший, что по слову Константина Всеволодовича дружина и ополчение в Муроме распущены.
Вообще-то Давид Юрьевич, давно уже ходивший в подручниках у владимиро-суздальских князей, после того как получил из Ростова Великого первое из распоряжений о походе на южных соседей, не особо колебался. Хоть и был он богомолен, но зато имел двух молодых сыновей. Ну Святослав после его смерти сядет в Муроме — это понятно, а младшего Юрия куда? Как бы не вышло меж ними раздоров — ведь, окромя стольного, нет больше градов в его княжестве. Разве что взять какое-нибудь селище побольше, огородить его стенами да выделить в удел меньшому. Но и тут опаска — не примет ли сынок это за насмешку, уж больно он горд. А тут под шумок можно что-нибудь отхватить у рязанцев.
В сомнения его ввел Хвощ, который появился буквально через несколько дней после изгнания из Ростова. Выслушав слова боярина о молоте и наковальне, Давид Юрьевич вновь призадумался. Получалось, что городок то ли удастся отхватить, то ли нет — бабушка надвое сказала. Еще неведомо, каково оно обернется, а вот касаемо ответной мести — жди точно. Да, скорее всего, ему придут на помощь полки с севера, вот только к тому времени Муром окажется в руинах, да и сожженных селищ тоже будет предостаточно. Однако свое повеление относительно ополчения отменять не спешил.
Но тут, на счастье, прибыл новый вестник из Ростова Великого. И хоть скуповат был Давид Юрьевич, но гонца за столь добрые вести одарил щедро — и кубком серебряным, и гривнами, и перстень с синь-лалом[87] с мизинца снял. Уж больно все хорошо теперь получалось.
Ярослав, выслушав муромчанина, оглядел приунывших братьев и с кривой ухмылкой заметил Святославу:
— Чтой-то не больно горазд ратиться твой тестюшка.
Тот лишь мрачно нахмурился и виновато склонил голову, будто это он сам не выделил брату рати.
— Да ты не печалуйся, — счел нужным ободрить брата Ярослав. — Мы и без его дружины обойдемся. К тому ж ежели вои у Давида Юрьевича таковские, как он сам, то они нам токмо в обузу — иноки в седле все одно монахами останутся. Так что оно и к лучшему. Нам и того, что собрали, излиха хватит.
Тут он не кривил душой. Общее количество собранного войска на подходе к Коломне достигало уже девяти тысяч человек, из коих свыше полутора составляла конница, и Ярослав был уверен, что этих сил ему вполне хватит для победы. Более того, после некоторого раздумья он пришел к выводу, что и впрямь хорошо, коль старший брат отказался принять участие в походе. Тогда получилось бы, что силища превысила два с половиной десятка тысяч, и рязанский князь, проведав о ней, чего доброго, вовсе отказался бы от сопротивления, а Ярославу, кровь из носа, нужно было победное сражение.
Во-первых, смыть им позор на Липице, а во-вторых, после битвы отодвинуть Ингваря от рязанского стола куда сподручнее — чьи люди бились, такому князю и в Рязани сиживать. Ну и, в-третьих, — гораздо проще не вымучивать из князя Константина отречение от княжества, а попросту лишить его головы.
