— Не хотите таковского сызнова? — осведомился он у собравшихся и, не дожидаясь ответа, заявил: — Вот и я тоже того не желаю, а потому ныне сказываю князю, что ежели потребуется, то я с годок могу с гривенками и обождать. На то серебрецо, что мною уже от него получено, я уж как-нибудь проживу и с голоду не помру. Да и вы все, народ честной, сколь гривен с Константина Володимеровича уже поимели, покамест они у него в скотницах водились?
— То за труды наши! — выкрикнул кто-то.
— А кто иное сказывает? — покладисто согласился Блин. — Вестимо, что не задарма. Токмо ныне речь о другом — возможем потерпеть, коль у князя такая беда с серебром?
— Трудненько придется, — уклончиво отозвался старшина тульников[95] Ноготь.
— Трудненько придется, когда ты свой домишко сызнова отстраивать станешь, — парировал Блин. — Енто, конечно, ежели будет кому, потому как слыхал я, что Ярослав Всеволодович куда круче своего батюшки будет, так что ежели он до Рязани дойдет, то и град запалит, и нас всех в полон приберет. И чтоб таковского не приключилось, я так поведаю — не токмо обождать согласный, а до тех пор никаких княжьих заказов не чураться, но и кажный десятый щит, который у меня изготовят, я Константину Володимеровичу решил подарить, вовсе ничего за него не требуя.
И вновь все оживленно загудели, а пока они обсуждали, что да как, у рязанского князя возникла оригинальная мыслишка, которую он незамедлительно обнародовал. Мол, в благодарность за такое он повелит на каждом десятом щите, полученном от мастера, выписывать краской: «Подарок от Блина». Пусть ратники ведают, чьи изделия их защищают, а вороги — благодаря чьим трудам рязанцы неуязвимы для мечей, копий да стрел.
Ну да, ну да, идея не нова. Великая Отечественная, «Фронту от комсомольцев-горьковчан» и прочее. Константин и не претендовал на авторство. И ведь сработало. Практически каждый загорелся, чтобы и на их мечах, на их копьях, и даже на одежде с обувью красовалось нечто похожее, причем народ, стесняясь показаться скупердяем, обязался внести столько же, сколько и Блин, — каждая десятая пара сапог, каждый десятый полушубок, каждый десятый…
И что интересно — вроде бы все понесли прямой убыток, а уходили с такими просветленными лицами, столь радостно улыбались, будто не они Константина, а он их одарил.
Только благодаря этому беспроцентному кредиту рязанский князь сумел полностью вооружить и одеть-обуть своих ратников. Надо ли говорить, куда и кому после победы над Ярославом раздали добрую половину пленников? Конечно, полностью компенсировать свой заем у ремесленного люда этим было нельзя, но хоть слегка. Так, нечто вроде процентов.
Имелась и вторая причина, по которой не следовало раздавать в частные руки взятых на поле боя. Была она психологического плана. За три года всякий привыкнет к тому, что в его терему трудятся холопы из пленных. Но ведь они не обельные, следовательно, после того как срок закончится и они уйдут, человек пожелает заполнить кем-нибудь опустевшие места даровых работников, а такая возможность у него может возникнуть только в случае новой войнушки неважно с кем, и он непременно станет подзуживать на нее князя. Нет уж, не надо им таких пагубных привычек, а коль нуждаются в прислуге, пусть нанимают, благо есть на что — уж кому-кому, а им князь выплачивает гривны честно и в срок.
О третьей причине, тайной, Константин никому не говорил, но она существовала и заключалась в том, что, когда через год-полтора самые достойные из пленных будут освобождены досрочно, они должны разнести по всем городам Владимиро-Суздальского княжества вести о жизни в плену и о том, что рязанский князь, оказывается, очень даже ничего себе, и вообще, такого еще поискать. Словом, нечто вроде стратегии поисков мира не только сверху, но и снизу.
Аналогичная ситуация с наделением землей. Ее же надо обрабатывать, иначе что есть она, что нет — один черт. А кому обрабатывать? Следовательно, неизбежно встанет вопрос о людях, например, из числа тех же пленных, и куда острее, чем сейчас.
Ну а что касается деревенек и селищ, то это и вовсе обсуждению не подлежало. В этом вопросе Константин подключил и церковь, точнее, своего личного духовника отца Николая. Хитроумно устроенную небольшую разборную церквушку с недавних пор стали возить повсюду — в любой поход и на любые учения. Места там было не ахти, то есть посетить ее можно лишь по очереди, но по воскресеньям на обедню в обязательном порядке туда приходил и сам Константин, и весь его «генералитет».
Вот в ней-то, используя весь недюжинный талант красноречия, и читал после обедни проповеди отец Николай. Причем все они, по просьбе князя, так или иначе касались того, что истинному христианину негоже даже помышлять о том, чтобы владеть такими же христианами, как и он сам. Разумеется, при этом священник яркими, сочными красками живописал все те вечные муки, которые достанутся на долю покушающихся на свободу других людей, ибо…
