На загривках мастифов дыбом стояла шерсть, уши их были прижаты, рык псов звучал как землетрясение. Вдруг Илайас поднял вытянутый палец на уровень плеча и засвистел долгим пронзительным свистом, который становился все выше и выше, нескончаемо. Рычание собак неровно оборвалось. Псы отступили на шаг, поскуливая и вертя головами, будто хотели убежать, но что-то их удерживало. Глаза их были прикованы к пальцу Илайаса.
Медленно Илайас стал опускать руку, и тональность свиста понижалась вместе с нею. Собаки следовали за движением руки, пока не легли плашмя на землю, вывалив языки из пастей. Три хвоста завиляли.
– Смотрите, – сказал Илайас, шагнув к собакам. – В оружии нет нужды. – Мастифы лизали ему руки, а он почесывал их широколобые головы и ласково трепал псов за ушами. – Они выглядят гораздо более злобными, чем есть на самом деле. Они хотели всего лишь отпугнуть нас и укусили бы, только если б мы попробовали сунуться в лес. Так или иначе, теперь об этом волноваться не стоит. До того как совсем стемнеет, мы успеем добраться до другой рощицы.
Перрин посмотрел на Эгвейн: рот у нее был открыт. Клацнув зубами, он захлопнул свой.
По-прежнему поглаживая псов, Илайас изучал рощу.
– Здесь будут Туата’ан. Странствующий народ.
Перрин с Эгвейн непонимающе уставились на него, и он добавил:
– Лудильщики.
– Лудильщики? – воскликнул Перрин. – Мне всегда хотелось увидеть Лудильщиков. Они иногда останавливались лагерем у Таренского Перевоза, за рекой, но в Двуречье, насколько помню, они не бывали. Почему так, я не знаю.
Эгвейн фыркнула:
– Наверное, потому, что людишки в Таренском Перевозе такие же большие воры, как и Лудильщики. Несомненно, они кончили тем, что без всякого толку воровали друг у друга. Мастер Илайас, если тут и вправду недалеко Лудильщики, может, мы дальше пойдем? Нам не хочется, чтобы Белу украли и… ну, богатства у нас все равно нет, но всем известно, что Лудильщики готовы украсть хоть что-нибудь.
– В том числе и младенцев? – сухо осведомился Илайас. – Похищают детей и все такое прочее? – Он сплюнул, и девушка вспыхнула. Такие истории про детей иногда рассказывали, но чаще всего – Кенн Буйе или кто-то из Коплинов или Конгаров. Каждый знал: это те еще россказни. – Порой от Лудильщиков меня попросту тошнит, но воруют они не чаще, чем другие. Намного реже, чем кое-кто, кого я знаю.
– Скоро совсем стемнеет, Илайас, – сказал Перрин. – Где-то же мы должны остановиться на ночь. Почему бы не вместе с ними, если они примут нас? – У миссис Лухан имелся в хозяйстве починенный Лудильщиками котел, о котором она заявляла, что он лучше нового. Мастер Лухан не испытывал особой радости, когда его жена превозносила работу Лудильщиков, но Перрину хотелось взглянуть, как те достигают своего мастерства. Однако в тоне и облике Илайаса сквозило какое-то нежелание, которого юноша понять не мог. – Или есть причина, из-за которой нам нельзя так поступать?
Илайас отрицательно покачал головой, но нежелание не пропало, оно по-прежнему чувствовалось в развороте его плеч и в напряженно сжатых губах.
– Можно, можно. Только не берите в голову то, что они говорят. Всякую глупость. По большей части Странствующий народ ведет себя как заблагорассудится, но порой они придают очень большое значение формальностям, поэтому делайте то же самое, что и я. И держите свои секреты при себе. Нечего выкладывать все каждому встречному-поперечному.
Собаки, виляя хвостами, трусили рядом с путниками, пока Илайас вел ребят дальше в лес. Перрин почувствовал, что волки задержались на опушке, и понял, что дальше они не пойдут. Собак они не боялись – к ним волки относились с пренебрежением, ведь те променяли свободу на сон возле костра, – но людей они избегали.
Илайас шагал уверенно, словно знал, куда идти, и в глубине леска, меж дубов и ясеней, показались фургоны Лудильщиков. Как и любой в Эмондовом Лугу, Перрин много слышал о Лудильщиках, хоть никогда и не видел никого из них, и лагерь оказался точно таким, каким он и ожидал его увидеть. Фургоны представляли собой небольшие дома на колесах: высокие деревянные сундуки, покрытые лаком и раскрашенные в яркие цвета – красные, синие, желтые, зеленые, – и названия для некоторых оттенков Перрин подобрать бы не сумел. Странствующий народ занимался делами, которые оказались разочаровывающе обыденными: кто готовил еду, кто шил, кто возился с детьми, кто чинил упряжь, но у всех одежда оказалась еще более многоцветной, чем их фургоны, – и на первый взгляд выбранной наугад; иногда от сочетания расцветок куртки и штанов или платья и шали у Перрина рябило в глазах. Лудильщики напоминали ему бабочек на лугу с яркими полевыми цветами.
