– Мой старый друг, сколько раз должен я говорить тебе, что мы никого не пытаемся обратить. Когда деревенский люд любопытствует о наших обычаях, мы отвечаем на их вопросы. Да, правда, намного чаще спрашивающий молод, и иногда один из них уходит вместе с нами, но – по своей собственной воле, по своему собственному желанию.
– Попробуй скажи это тем фермерским женам, которые только что узнали, что их сын или дочь сбежали с Лудильщиками, – скривившись, сказал Илайас. – Вот потому-то города побольше не разрешают вам даже лагерь свой разбить возле их стен. Деревни терпят вас, так как у них есть что чинить, но городам этого не нужно, и горожанам не нравится, когда своими разговорами вы подбиваете молодежь пускаться в бега.
– Мне неведомо, что разрешают или запрещают города. – Терпение Райна казалось безграничным. Определенно, гнев вообще не знал над ним власти. – В городах всегда найдутся люди, склонные к насилию. Во всяком случае, я не думаю, что песню можно найти в городе.
– Не хочу обидеть вас, Ищущий, – медленно произнес Перрин, – но… ну, я не полагаюсь на силу. Не помню, чтобы я боролся с кем-то в летах, не считая состязаний по праздникам. Но если кто-то ударит меня, я дам сдачи. Коли я так не сделаю, то лишь внушу ему мысль, что он может ударить меня, когда бы ему ни вздумалось. Некоторые люди считают, что можно использовать других в своих целях, и, если не дать им понять обратного, они просто так и будут издеваться над теми, кто слабее их.
– Некоторым людям, – заметил Айрам с неизбывной печалью, – никогда не одолеть своих низменных инстинктов. – Он сказал это, взглянув на Перрина, отчего стало ясно, что говорит он вовсе не о тех задирах, которых упоминал Перрин.
– Бьюсь об заклад, что убегать тебе приходилось не единожды, – сказал Перрин, и лицо молодого Лудильщика вытянулось от гнева, который не имел ничего общего с Путем листа.
– А вот мне, – сказала Эгвейн, испепеляя Перрина взглядом, – интересно встретить того, кто не считает, что его мускулы могут разрешить любую проблему.
К Айраму вернулось хорошее настроение, и он встал, с улыбкой протянув девушке руки.
– Позволь показать тебе наш лагерь. Здесь и танцуют!
– С удовольствием, – улыбнулась в ответ ему девушка.
Ила выпрямилась, достав из маленькой железной печки каравай хлеба.
– Но ужин уже готов, Айрам.
– Я поужинаю у матери, – сказал через плечо Айрам, взяв Эгвейн под руку и уводя ее от фургона. – Мы поужинаем с матерью.
Он одарил торжествующей улыбкой Перрина. Айрам с Эгвейн побежали, и до Перрина донесся смех девушки.
Перрин встал на ноги, затем остановился. Вряд ли здесь с ней приключится какая беда, если весь лагерь следует, как утверждает Райн, этому самому Пути листа. Обернувшись к Райну и Иле – те оба смотрели вслед внуку, – он сказал:
– Прошу прощения. Я – гость, и мне не следовало бы…
– Не глупи, – успокаивающе сказала Ила. – Это его вина, а не твоя. Садись и ешь.
– Айрам – беспокойный молодой человек, – с печалью добавил Райн. – Он хороший мальчик, но порой я думаю, что Путь листа окажется для него труден. С некоторыми, к сожалению, так бывает. Ладно, оставим. Мой костер – ваш. Хорошо?
Перрин медленно сел на место, по-прежнему чувствуя себя неловко.
– А что бывает с тем, кто не может следовать Пути? – спросил он. – С Лудильщиком, я имею в виду?
Райн и Ила встревоженно переглянулись, и Райн сказал:
– Они покидают нас. И потерянные уходят жить в деревни.
Ила пристально посмотрела в ту сторону, куда ушел внук.
– Потерянные не могут быть счастливы.
Она вздохнула, но, когда женщина стала раздавать миски и ложки, лицо ее снова было спокойно.
Перрин потупился, кляня себя за этот вопрос, и больше разговоров не было. Ила молча наполнила миски густым овощным рагу, молча раздала толстые ломти хлеба с хрустящей корочкой. Ели все тоже молча. Рагу оказалось очень вкусным, и Перрин умял три порции и лишь потом остановился. Илайас, как отметил, ухмыльнувшись, юноша, опустошил четыре миски.
После ужина Райн набил трубку, Илайас достал свою и тоже набил ее из непромокаемого кисета Райна. Раскуривание, уминание табака, повторное закуривание, а молчанию будто не было конца. Ила достала узелок с вязаньем. Солнце превратилось в красный мазок пожара над верхушками деревьев на западе. Лагерь устраивался на ночь, но суета не улеглась, лишь изменилась. Музыкантов, игравших, когда путники вошли в лагерь, сменили другие, и еще больше народу, чем раньше, танцевало в свете костров, – тени прыгали и метались по стенкам фургонов. Где-то в глубине лагеря зазвучал хор мужских голосов. Перрин соскользнул с бревна на землю и вскоре почувствовал, что клюет носом.
Через некоторое время Райн произнес:
– Не встречал ли ты кого-нибудь из Туата’ан, Илайас, с тех пор, как был у нас прошлой весной?
Глаза Перрина медленно открылись, и вновь веки потянуло вниз.
– Нет, – ответил Илайас, не вынимая трубку изо рта. – Не люблю, когда вокруг меня сразу много людей.
Райн хохотнул:
