Когда Перрин и остальные расселись, к костру упругим шагом подошел стройный молодой человек, в одежде в зеленую полоску. Он крепко обнял Райна и Илу, окинул холодным взглядом Илайаса и ребят. С Перрином он был примерно одних лет и двигался так, будто со следующего шага готов пуститься в танец.
– Что, Айрам, – нежно улыбнулась Ила, – решил откушать со своими старенькими дедушкой и бабушкой? – Наклонившись помешать в котле, висящем над костром, она с улыбкой перевела взгляд на Эгвейн. – Хотелось бы узнать почему?
Айрам легко присел, скрестив руки на коленях, напротив Эгвейн, по другую сторону костра.
– Я – Айрам, – сказал он ей тихим, уверенным голосом. Казалось, здесь, кроме нее, он больше никого не замечал. – Я ждал первую розу весны, и теперь я нашел ее возле костра моего дедушки.
Перрин ожидал, что Эгвейн захихикает, а потом увидел, как она смотрит в глаза Айраму. Перрин пригляделся к молодому Лудильщику. Ему пришлось признать, что тот наделен изрядной долей миловидности. Через минуту Перрин понял, кого он ему напомнил. Вила ал’Сина: на него, когда тот приходил из Дивен Райд в Эмондов Луг, заглядывались и о нем перешептывались за его спиной все девушки. Вил ухаживал за каждой девушкой, какую встречал, и ухитрялся убедить каждую из них, что с остальными он просто-напросто вежлив.
– Эти ваши собаки, – громко произнес Перрин, отчего Эгвейн вздрогнула, – выглядят большими, как медведи. Удивительно, как вы разрешаете детям играть с ними.
Улыбки Айрама как не бывало, но, когда он взглянул на Перрина, улыбка вновь вернулась на его лицо, причем куда более самоуверенная, чем раньше.
– Они не укусят тебя. Они просто принимают грозный вид, чтобы чужих отпугнуть, и предупреждают нас, но они обучены как положено – в духе Пути листа.
– Пути листа? – сказала Эгвейн. – А что это такое?
Айрам жестом указал на деревья, его глаза внимательно и неотрывно смотрели на девушку.
– Лист живет отмеренное ему время и не борется с ветром, который уносит его прочь. Лист не причиняет зла, в конце срока опадает, чтобы вскормить новые листья. Так должны поступать и все мужчины. И женщины.
Эгвейн в ответ посмотрела на него, слабый румянец окрасил ее щеки.
– Но что это значит? – сказал Перрин. Айрам бросил на него сердитый взгляд, но на вопрос ответил Райн.
– Это значит, что человек не должен причинять вреда другому ни по какой причине. – Взгляд Ищущего переместился на Илайаса. – Для насилия нет оправдания. Никакого. Никогда.
– А что, если кто-то нападет на вас? – настаивал Перрин. – Что, если кто-то ударит вас или попытается ограбить, а то и убить?
Райн сокрушенно вздохнул, словно Перрин просто не понял того, что для самого Райна столь очевидно.
– Если меня ударят, то я спрошу у ударившего, почему ему захотелось так поступить. Если он по-прежнему хочет меня ударить, я убегу, как убегу и тогда, когда меня захотят ограбить или убить. Будет много лучше, если я позволю забрать то, чего пожелает грабитель, даже мою жизнь, чем сам прибегну к насилию. И я буду надеяться, что он не слишком сильно повредит себе.
– Но вы же сказали, что ничего плохого ему не сделаете, – сказал Перрин.
– Нет, не сделаю, но само насилие наносит вред тому, кто прибегает к насилию, – в той же мере, в какой от него страдает тот, кто насилию подвергается.
На лице Перрина явно читалось сомнение.
– Ты можешь срубить своим топором дерево, – сказал Райн. – Топор торжествует путем насилия над деревом и остается невредимым. Так ты это видишь? По сравнению со сталью дерево слабо и податливо, но острая сталь, когда рубит, тупится, и соки дерева попортят ее, покрыв оспинами ржавчины. Могучий топор содеет насилие над беззащитным деревом, и сам будет поврежден им. Так же и с людьми, хотя здесь уже ущерб причинен душе.
– Но…
– Хватит, – прорычал Илайас, оборвав Перрина. – Райн, и так уже плохо, что ты пытаешься обратить деревенских несмышленышей в вашу ересь, – это почти всюду, где бы ты ни ходил, доставляет тебе уйму несчастий, – но я не затем привел этих щенят сюда, чтобы ты принялся за них. Оставь это!
– И оставить их тебе? – вмешалась Ила, растирая в ладонях сушеные травы и ссыпая их тонкой струйкой в один из котелков. Голос ее был ровен, но руки яростно мяли траву. – Чтобы ты научил их своему пути – убить или умереть? Чтобы ты обрек их на ту судьбу, которую ищешь для себя самого: умереть одному, в окружении лишь воронов и твоих… твоих друзей, вздорящих над твоим телом?
– Успокойся, Ила, – мягко сказал Райн, будто эти слова, а то и похуже, слышал сотни раз. – Он же приглашен к нашему костру, жена моя.
Ила успокоилась, но про себя Перрин отметил, что извиняться она не стала. Вместо извинения она посмотрела на Илайаса и печально покачала головой, затем отряхнула руки и принялась доставать ложки и глиняные миски из красного сундука на боку фургона.
Райн повернулся обратно к Илайасу:
