что шли рядом с лошадью, тянувшей телегу, по каменистому тракту под названием Карьерная Дорога. Хоть весна должна была уже как месяц наступить, ветер нес
леденящий холод, как будто гнал снежные тучи.
От порывов ветра плащ Рэнда аль'Тора прижимался к спине, его полы цвета земли захлестывались вокруг ног и развевались позади. Он пожалел, что не надел
куртку потеплее или вторую рубашку. Когда он пытался запахнуть плащ, тот то и дело цеплялся за колчан, висевший на бедре парня. Придерживать плащ одной
рукой было тоже неудобно; в другой руке Рэнд держал лук со стрелой на тетиве, в любую секунду готовый к выстрелу.
Когда особо сильный шквал вырвал полу плаща из руки, он обернулся и глянул на своего отца поверх спины мохнатой бурой кобылки. Желание убедиться в том,
что Тэм никуда не делся, было глуповатым, но такой уж был день. Ветер выл, когда усиливался, но если не считать этого, тишина лежала вокруг. Скрип оси
казался громким по сравнению с ней. Ни пения птиц на деревьях, ни стрекота белок в ветвях. Не то чтобы он ожидал их услышать в такую весну.
Только сосны вносили в пейзаж какую-то зелень. Остатки кустов прошлогодней куманики раскинули бурые сети на камнях под деревьями. Из растений больше всего
было крапивы, а все остальное было либо колючками и репьями, либо вонючками -- сорняком, что оставлял пятно с резким противным запахом на неосторожном,
раздавившем его сапоге. В глубокой тени деревьев, где они росли близко друг от друга, по-прежнему тут и там лежал снег. Туда, куда проникал слабый солнечный
свет, он не нес никакого тепла, да и само солнце, казалось, было затенено. Утро было каким-то неуклюжим, словно созданным для неприятных мыслей и чувств.
Бессознательно он коснулся стрелы, лежавшей на тетиве. Все было готово -- натянуть тетиву, к щеке, одним плавным движением, которому научил его Тэм. На
хуторах зима была тяжела -- хуже, чем помнили старики, но в горах она, должно быть, была еще суровей -- если судить по количеству волков, что спустились
с гор в Двуречье. Волки нападали на овечьи загоны, прогрызали двери хлевов и конюшен, чтобы добраться до скота. Медведи повадились за овцами, а медведей
вообще не было видно несколько лет. Выходить наружу после темноты стало небезопасно. Люди становились добычей не реже, чем овцы, и не всегда в темноте.
Тэм мерно шагал с другого бока Белы, опираясь на копье, как на посох, не обращая внимания на ветер, трепавший его плащ, словно знамя. Временами он касался
рукой бока кобылы, легко понукая ее. С его массивной грудью и широким лицом он был в это утро как столп действительности, словно камень посреди меняющегося
сновидения. Пусть его обветренное лицо в морщинах, а на седой голове лишь немного черных волос, -- в нем была твердость, будто бурный поток мог прокатиться
через него, не сдвинув с места. Он уверенно топал по дороге. Волки, медведи -- все это очень хорошо и замечательно, говорила его манера держаться, и любой
хуторянин, держащий овец, должен иметь их в виду, но лучше бы им не пытаться остановить Тэма аль'Тора по дороге в Эмондово Поле.
Чувствуя себя чуть виноватым, Рэнд вернулся к слежению за своей стороной дороги. Отцовская спокойная уверенность в себе напомнила ему и о его обязанностях.
Он был выше отца на голову, выше, чем кто-либо в округе, и похож был на Тэма мало -- разве что шириной плеч. Серые глаза и рыжина в волосах достались ему
от матери, говорил Тэм. Она была чужеземкой, и Рэнд помнил ее очень смутно -- только улыбающееся лицо. Каждый год, весной на масленицу и летом на солнцеворот
он клал цветы на ее могилу.
Два бочонка тэмова яблочного бренди лежали в покачивавшейся телеге рядом с восемью бочками яблочного же сидра, чуть крепкого после зимней выдержки. Каждый
год Тэм доставлял их в трактир «Винный Ключ» для масленичного Празднества и заявил, что ни волкам, ни медведям, ни ледяному ветру не остановить его и этой
весной. Хотя они не были в деревне уже несколько недель -- даже Тэм много не бродил в эти дни. Однако слово насчет сидра и бренди было дано, а Тэм всегда
выполнял обещанное. Пускай до Празднества остался один день, но выпивку он доставит. Рэнд просто был рад возможности вылезти с хутора, почти так же, как
он радовался наступлению Масленицы.
Рэнд смотрел на дорогу, когда у него возникло чувство, что за ним следят. Он попытался стряхнуть его. Ничего не двигалось среди молчаливых деревьев --
разве что ветер. Но ощущение не прекратилось, а, наоборот, усилилось. Волосы на его руках стали дыбом, кожу покалывало, она как бы чесалась изнутри.
Он потер руки, на секунду перехватывая лук, и строго велел себе не поддаваться никаким глупостям. В лесу по его сторону дороги ничего не было, и Тэм бы
сказал, если бы что-нибудь было на другой стороне. Он оглянулся через плечо... и моргнул. Всадник в плаще следовал за ними по дороге не больше, чем в двадцати
саженях, и он сам, и конь его -- неблестяще-черные и тусклые.
Только по привычке Рэнд продолжал идти рядом с телегой, задом, даже оглядываясь.
