– Расспросы-допросы. Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.
– Не подморозим, сверетеним.
– Бултыхай: «служим за робу».
– Для них не жалко последнее из штанов вытряхнуть..
Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.
Синий вечер. Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.
У трапа волчок.
Шапка матросская, под шапкой хрящ, ряшка безусая, лох, прыщ, стручок зеленый.
– Вам куда, товарищи?
– Как куда? – упер Мишка руки в боки. – Имеешь ли данные нас допрашивать?
– То есть, я хотел. .
– Козонок.
– ..... – и Ванька, шутя, попытался вырвать у парня винтовку.
Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку наизготовку и чуть испуганно:
– Чего надо?
Братки в рев:
– Ах ты, лярва!
– Мосол!.
– Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?
– На! Коли! Бей!
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются
Завопил волчок:
– Вааааахтенный!.. Товарищ вааа..
Подлетел вахтенный начальник:
– Есть!
Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.
– Кто тут авралит? Ваши документы.
– Почему такое, бога мать...
– Штык в горло, имеет ли данные?
* * *
В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым.
Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.
Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
– Товарищ боцман, а это што за музыка?
Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, – зуд в руках, без дела минутки не посидит, – гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний:
– Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается. . Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.
Оба-два:
– И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее...
– Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.
Обметан быльем, глаз старика легок:
– Впечатлениями заниматься нам было не время. . Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила...
Бьет и качает тебя море, как ветер птицу. . Ну ж, дорвешься до сухой пути – пляши нога, маши рука, г-гу-ляй!.
Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице..
Раздрайка-раздрайка, бабы-бабы...
Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:
– Эх-ба...
– А волны там большие бывают?
Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
– Дурни...
Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.
– Окиян...
Обмяк старый боцман:
– Местечки там есть глыбиной на сотню верст. . Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, знающие люди сказывали. . Одно слово: окиян...
Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:
– Ого.
– Эге.
– Страны, народы. . Интересно, комсомольцы у них теперь есть?
– Понятно, – подсказал Закроев. – Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит. .
Старик разохотился, свое высказывает:
– Этого не знаю и врать не хочу... А бабы вот у них е-е-есть. . Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут – чуть уползешь.
В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь...
И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается..
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив – метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами. Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:
– Хренова наша службишка.. Сиди тут, как на цепи прикованный..
– Хуже каторги...
Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:
– Не вешай, моряк, голову...
– Да мы ничего...
– Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не во пишешь, разруха во всероссийском масштабе.
– Про берег думать забудь. . О марухе, о свате, о брате, о матери родной – забудь. . К кораблю льни, его, батюшку, холь...
Так-то, ребятушки, доживете и вы, все переглядите, перещупаете.. А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли, не так ли – молчок. . И
навернется горька солдатская слеза – в кулак ее да об штанину, только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно, да и то сказать, для вашей же пользы она: жир лишний выжмет, силой нальет.
Игнатьев сказал, ровно гвоздь в стенку вбил:
– Дисциплина нам нет ништо, с малых лет к ней приучены.
– Советские начальники ваше деликатное обращение уважают. Чуть што, счас с вами за ручку, в приятные разговоры пустятся, выкают... С матросом и вдруг за ручку, это дорогого стоит... Эх, коммунята вы, коммунята, ежли бы знали, сколько мы, старики, бою вынесли. .
