– Ха-ха-ха, зашел Федочч!
– Дела-делишки...
– Бывалошно-то времячко любому сопляку припаял бы я неочередной наряд в галюн с рассеиваньем, а теперь –
шалишь. Как, да што, да на каком основании.. Вызовет вахтенный какого-нибудь салагу, тот и начнет бубнить:
«почему меня, а не другого? Это не так, да это не эдак...»
Башку оторвать мало за такие разговорчики!
– Растурись, старик, огоньку бутылочку-другую, сосет. . Денежки у нас е, денежек подмолотили.
– Погазуем!
– Во вкус вошли?.. К фельнеру разя сунуться?
– Крой.
– Пистоны есть, на, держи!
Мишка выбросил на стол пучагу засаленных кредиток.
Горели, чадили сердца: бутылкой не зальешь, в море не утопишь... Куды тут... Широки сердца моряцкие, как баржи.
Убежал старик.
– Хха.
– Ххы.
– Во, как наши-то вырываются. .
– Эдак.
Федотыч с бутылками. В стаканы разливал по-русски, всклень, через края расплескивал. Рассказывал боцман такое:
– Осталось у нас после белых лодка с дыркой да челнок без дна.. И наш корабушка по уши в воде торчал. Котлы были порваны, арматура снята, ржавчины на вершок, травой все проросло. Стук – приказ: «Товарищи, восстановить!»
«Есть!» Какой разговор?. Есть и отдирай. Взялись.
Давай-давай! С чего взяться? Струменту нет, матерьялу нет, денег нет, хлеба мамалыжного по полфунту в день. . В
трюмах вода, в рулевом вода, в кочегарке вода, клапаны порваны, отсеки разведены, ну, разруха на тыщу процентов... Качать воду надо. А как ее будешь качать, ежли турбины застонали? Удалые долго не думают, давай вручную мотать... паром. Гнали-гнали, гнали-гнали – глаза на лоб лезут. Стой, конвой! Приходим ватагой до начальника комиссара. «Вам паек?» спрашивает он. «Паек. .» –
«Нет пайка, товарищи. Разруха, голод, красный ремонт, надо быть сознательными и так далее. Вот, говорит, вам махры по две осьмушки на рыло, а больше ничего сделать не могу. Скоро пришлют, говорит, из центра камсалистов на подмогу, а больше ничего сделать не могу». Закурили мы той самой махры, утерлись да и пошли.
Мишка с Ванькой слушали тяжело, тяжело рыгали, уперев глаза в пол. Федотыч бегал по каюте, вязал слова в узлы:
– Разве ж когда вырывалось из моряцких рук хоть одно дело? Никогда сроду. По щепке склеили, по винту снесли, а сгрохали кораблюшку. Завод же опять помог, шибко помог. Камса поддержала. Ребятишки, а старатели, цепки до дела, прокляты...
– Ты, что же, за лычком тянешься? – спросил Ванька.
– Лычко мне ни к чему, издыхать пора... И совсем тут не в лычке звук.
Подмокли, рассолодели, в руготне полоскались яро.
– Утята?
– Крупа, говоришь?
– Прямо сказать, пистоны. Никакого к тебе уваженья.
Хозяевами себя чувствуют, хозяевами всего корабля, а может, и всей Расеи. Мы, гыт, принципияльно и категорически. Не подойди.. Заглянул счас на полубак, там их полно. Кричат, ровно на пожаре.
День в работе на ногах, ночью, глядишь, где бы отдохнуть, а они, сукины сыны, собранье за собраньем шпарют, ровно перебесились. .
Старик помолчал, поморщился и добавил:
– Политика... И сколько она этого глупого народу перепортила, беды! Пей, ребятишки...
Мишка воткнул в старика тяжелый взгляд:
– Ах, Федочч, рыжа голова...
И Ванька посмотрел на старика быковато:
– Из старой команды остался кто?
– Есть, есть. . Ефимка подлец, сигнальщик Лаврушка, шкипер Лексей Фонасич, коком исчо Алешка Костылев, да теперь, слышно, на берег его списывают за хорошие дела.
– Чем они дышат?
– Ефимка в ячейку подался, а эти вола валяют, дела не делают и от дела не бегают.
Боцман, по старой привычке, поймал горсть мух, выжал в стакан, долил горючим и уркнул одним духом.
На стрежне заиграли сердца блестко.
– Не пофартит, так всей коллегией гайда в Уманьщину гулять!
– Натуральная воля и простор широких горизонтов.
Старик в скул:
– Нет, годки, я свое отгулял. Убежало мое времячко, на конях не заворотишь... Судьба, верно, мне сдохнуть тут.
– Завей слезу веревочкой. . Ноги запляшут. .
Мишка, захлебываясь пьяной икотой, оживлял в памяти переплытые радости:
– Жизня дороже дорогова. . Пьянку мы пили, как лошади. Денег – бугры! Залетишь в хутор – разливное море: стрельба, крик, буй, кровь, драка.. Хаты в огне! Хутор в огне! Сердце в огне! Цапай хохлушку любую на выбор и всю ночь ею восхищайся!
– И сахар, и калач?
– Уу, не накажи бог.
– Церковь увидишь, и счас снарядом по башке щелк.
– Да, церкви мы били, как бутылки.
– Впереди жизни бежали, так бежали – чоботы с ног сваливались.
Дробно чечетку рванул Ванька. Замахал старик рукавами, зашипел:
– Тишша... На грех старпом услышит, загрызет.
– Качали мы его. Какой-нибудь интеллигент из деревенской жизни.
Федотыч заспорил:
– Ну, нет. Он хотя и не горловой, а в службе строгость обожает. Дисциплинка у них на ять. Камсалисты, понятно, крупа крупой и в работах еще не совсем сручны, но и счас уж кой-кому из стариков пить дадут. Хванц... Ругаться им по декрету не полагается, это зря. Без ругани какой моряк?
Слякоть одна, телята..
– А мы в замазке остаемся?
– Зашло наше за ваше...
