– И мы, Лука Федотыч, не из робких.. И мы мяты, терты, на всех фронтах полыскались.
– Ну мы-ста, да мы-ста, лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь! Говорено – слушайте, жевано – глотайте.
– Вари-говори.
– Послушать интересно.
– Д-да, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту
Кулькуту, в индейскую землю, довелось мне плавать с капитаном Кречетовым.
Ох и лют же был, пес, не тем будь помянут, беда... В те поры я еще марсовым летал. В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие: не успел с одного подчерку марса-фал отдать. . Подозвал меня
Кречетов и одним ударом, подлец, четыре зуба вышиб...
Строгий был капитан, царство небесное.. А то еще помню...
В дверь стучок. В дверь вахнач.
– Лука Федотыч, на палубе безобразие.
– Лепортуй.
Вахнач доложил.
– Ежли пьяны, гнать их поганым помелом! – приказал боцман.
– Никак не уходят, вас требуют.
– Меня?
– Так точно.
– Кто бы такие?. Пойти взглянуть. .
На палубе свадьба галочья вроде. Мишка в обиде, Ванька в обиде:
– Штык в горло...
– Собачья отрава.. Ччырнадцать раз ранен.
И прочее такое.
Боцман баки огненные взбил и неторопливо грудью вперед:
– В каком смысле кричите?
Ванька зарадовался, Мишка зарадовался:
– Федочч!..
– Родной!..
И старик узнал их. Заулыбался, ровно сынам своим.
По русскому обычаю поцеловались и раз, и другой, и третий.
– Баа.. Ваньтяй. . Бурилин..
– Жив, Федочч?. А мы думали, сдох давно...
– Каким ветром вынесло?. Ждал-ждал, все жданки поел.
Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская на корабль горластых гостей.
4
В каюте обрадованный Федотыч с гостями. Помолодели ноги, и язык помолодел, игрив язык, как ветруга морской. Легкой танцующей походкой старого моряка боцман бегал по каюте вприпрыжку и метал на кон все, что нашлось в запасце. Не пожалел и японского коньяку бутылочку заветную, которая сдавна хранилась в походной кованой шкатулке.
– Раздевайтесь, гостечки желанные, раздевайтесь, милости просим...
Дружки стаскивали рванину.
– Скрипишь, говоришь?
– Ставь на радостях пьянки ведро
Старик забутыливал и тралил закусками стол.
– Скриплю помалу.. Раньше царю, теперь коммуне служить довелось. Чего ты станешь-будешь делать?. Живешь, землю топчешь, ну, знач, и служи. . Давненько не залетывали, соколики, давненько...
– Не вдруг.
– Сквозь продрались.
– Подсаживайся, братухи, клюйте. . Корабли по сухой пути не плавают.
Ваньку с Мишкой ровно ветром качнуло:
– Нюхнем, нюхнем, почему не так, взбрызнем свиданьице.
– Пять годков, можно сказать. .
Искрились стаканчики граненые, вываливались пересохшие языки: ну, давай. .
– Ху-ху, – заржал Ванька и закрутил башкой, – завсегда у тебя Лука Федочч, была жадность к вину, так она и осталась. И нет ничего в бутылке, а все трясешь, выжимаешь, еще капля не грохнет ли...
– И капле пропадать незачем. . Ну, годки, держите..
Бывайте здоровеньки. . Дай вам бог лебединого веку, еще, может, вместе послужить придется..
Чокнулись, уркнули, крякнули.
– Мало... Тут на радостях ковшом хлестать в самый раз!
– Пока ладно. Счас кофею сварю. Где были, соколы?
– Ты спроси, где мы не были?
– Пиры пировали, дуван дуванили. .
Кофей в кружки, старик в шепоток:
– На троицу подъявлялся тут Колька Галчонок, из-под
Кронштадту чуть вырвался. . По пьянке ухал, что вы с
Махно ударяли?
– Боже упаси.
– Огонь в кулак, вонь по ветру.
Наверху языкнули две склянки. Невдалеке суденышко бодро отэхнулось: динь-нь-бом... динь-нь-бом...
И еще бойким градом в лоток бухты зернисто посыпались дини-бомы. По палубе топоток-стукоток – команду выводили на справку, а по-солдатски сказать, на поверку.
– Бессонов?
– Есть!
– Лимасов?
– Есть!
– Кудряшов?
– Есть!
– Закроев?
– Есть!
– Яблочкин?
– Есть!
– Есть!
– Есть!
– Есть!
В деревянном мыке мусолился Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день и утром и вечером: в счет молитвы. Гремела команда:
– Шапки на-деть! По своим местам бе-гом!
По палубе хлынул бег, в парусиновую подвесную койку укладывался корабль спать. В Мишке сердце стукнуло, в
Ваньке сердце стукнуло, враз стукнули мерзлые, отощалые сердца.
– Кораблюха. .
– Распиши, старик, как живете, чем дышите?
Подмоченный коньяком боцман морщился и вываливал новости:
– Живем весело, скучать недосуг. Работа одна отрада, одна утеха, а так ни на что не глядел бы... Назола, не жизнь. .
Моряков старых всего ничего осталось, как вихорем пораскидало. Но оторрвут. . Все загребают в свои лапы эти камсалисты, крупа...
Взгалдели:
– Ботай, чудило... Как же без нас-то?
– Мы в гвозде шляпка.
– То-то и оно, шляпки ноне не в почете.
Охнули, ххакнули, задермушились:
– Тузы, шестерки, винёвы козыри...
– Старый моряк... Мы – девятый вал!
Мах рукой просмоленной, обугленной в солнечке.
– Девятый?. А то идет десятый вал... Полундра! Все накроет, все захлестнет, партейная сила зубаста.
– Эдакого нагородишь...
– Силы – вагон, еще повоюем.
– Крышка, соколы, о прежнем времячке думать забудь.
Нонче куда ни повернись, в ячейку угодишь али в кружок...
И мне, старому дураку, кольцо в губу да в тарарам студию.
Чуть отыгрался. Ты, говорят, товарищ боцман, будешь вроде купца. Тьфу, мне ли в такие дела на старости лет. .
