«5 августа 1762 года. Судно продолжает идти по открытой воде. Наблюдается резкое сужение кромок прохода, количество встречного дрейфующего льда существенно увеличилось, и несколько раз приходилось напрямую пробиваться через его покров. Скорость не более десяти узлов, соблюдаем меры повышенной предосторожности. Днем температура + 32 °F; + 24 °F, но ночью столбик термометра падает до 0 °F. Общая суточная температура продолжает понижаться. Наблюдается частичное обледенение надводных частей корпуса и рангоута. Погода солнечная, ветер умеренный…»
Утром, часов в пять, я проснулся от грохота, царившего снаружи. Было полное впечатление, что по всей палубе некто с грохотом катает сотни мушкетных пуль. Я быстро вскочил и, торопливо одевшись, выскочил через люк на палубу. По всему судну от носа до кормы, как мне сначала показалось, хлестал крупный град, но, присмотревшись повнимательнее, я понял, что ошибаюсь. Это были крупные капли в оболочке из тонкого льда. При ударе о палубу они раскалывались, и все вокруг скоро пропиталось влагой. Я много раз слышал о ледяном дожде, но только теперь воочию увидел это необычное явление, хотя вынужден был прикрыть рукавицами лицо и надвинуть поглубже шапку, так как хлестали эти ледяные глобулы весьма ощутимо. Видимость вокруг упала до нуля – я, стоя возле грот-мачты, едва различал ют.
«Октавиус» с промокшими, зарифленными парусами на реях еле продвигался вперед: целая группа впередсмотрящих стояла, прикрываясь плащами, на баке, время от времени подавая сигналы дежурившим на шкафуте, те в свою очередь передавали сигналы на ют.
– Проклятье! – выругался появившийся возле меня Метью. – Промокли насквозь, теперь легкий мороз – и все обледенеет…
Бормоча ругательства, он пошел дальше по палубе, и позже его слова полностью подтвердились. Дождь прекратился довольно скоро, но дело свое он сделал в лучшем виде: через полчаса столбик термометра опустился до отметки + 22 °F и весь рангоут покрылся льдом и сосульками, а по палубе можно было кататься, как по замерзшему пруду. Ситтон приказал скалывать лед с оснастки, видимость существенно прояснилась, и судно вскоре прибавило ход.
В каюту принесли кофе, и мы, как обычно, уселись завтракать.
– Запасы иссякают, – сказал Метью. – Уже пришлось урезать рацион. Кофе, кстати, тоже осталось на дне. Одно хорошо – рома еще два бочонка, возможно, что скоро на него вся надежда и будет…
– Нам осталось не больше двух с половиной тысяч миль, – сказал Берроу, – и мы выйдем из зоны риска. Главное, успеть добраться до Элсмира – там еще остались поселенцы и можно зазимовать. Задержка произошла существенная, и вопрос выхода к Гренландии пока не ясен.
– Мы еле ползем и лишь изредка поддаем ходу, – ответил Метью. – Так что возможно, что до Элсмира нам придется идти пешком. Дай бог, если судно не раздавит во время зимовки.
– Груз застрахован, – ответил я, – как и все судно. Так что…
С марса донесся крик, его подхватили на баке, он пронесся по шкафуту и отозвался на юте.
Ситтон насторожился и только отложил вилку, как в каюту постучали.
– Впереди ледовый затор, сэр, – с обычной своей ухмылкой сообщил Обсон. Мы опрометью вскочили и побежали на бак, одеваясь на ходу. Бушприт корабля словно указывал на появившуюся прямо по курсу плотную ледяную стену, состоящую из непроходимых глухих торосов, громоздящихся друг на друга чудовищными массами. Слева по борту на расстоянии полукилометра высилась заснеженная громада одного из островов, справа шел сплошной лед.
– Убрать паруса! – крикнул Ситтон, и «Октавиус» через несколько минут остановился.
Берроу, оледенев, выпученными глазами смотрел на затор.
– Этого не может быть, – прошептал он растерянно. – Здесь не должно было быть льда… Это невозможно, он должен встать здесь только через два месяца… Я не мог так ошибиться…
– Спустить шлюпку, – приказал я. – Высадимся на затор. Возможно, там есть проход. Надо это разведать. Думаю, нам удастся пройти вперед.
– Да, да! – со вспыхнувшей надеждой горячо заговорил Берроу. – Именно так. Так.
– Шлюпки на воду! – крикнул Ситтон. – Всем взять оружие!
