Октавиус полностью

Медленно пробираясь среди ледяного крошева, шлюпка подошла к краю затора. Впередсмотрящий стремительно выскочил на лед с канатом в руках и быстрым движением вставил стальную кошку в одну из расщелин. Проворно выбравшись из шлюпки, я поскользнулся и, если бы не руки подхвативших меня матросов, наверняка сверзился бы в воду между шлюпкой и льдом. Поблагодарив их, путаясь в полах толстого шерстяного кафтана, я, увязая в снегу, полез вверх и первым оказался на высоте около семи метров. Следом за мной влез Берроу, за ним Ситтон, за ним остальные, пока внизу в шлюпке не остался только дежурный.

Медленно, прикрывая глаза от слепящего солнца краем монмутской шапки, я оглядывал распростершуюся передо мной бескрайнюю, мертвую и неподвижную пустыню скованного льдом огромного пролива с виднеющимися на горизонте серыми горами островов, покрытыми шапками снега. Прохода не было, так же как не было видно никаких признаков открытой воды. Вопреки расчетам Берроу, в этой части прохода лед так и не вскрылся в этом году. Это был мат – мат, поставленный мне судьбой, равно как в прошлом году поставил я его в шахматной игре Рональду Блейку в далеком отсюда особняке под Ливерпулем. Я не мог поверить глазам и, словно окаменев, переводил взгляд с места на место, не зная, что делать дальше.

– Этого не может быть, – сдавленным голосом произнес сзади Берроу. – Здесь не должно быть льда. Ведь по последним данным Королевского Географического Общества…

Быстро произнося срывающимся голосом какие-то термины, он начал показывать всем присутствующим карты, что-то объяснял, тыкал в некие точки, как тигр метался по краю обрыва, лихорадочно то вытаскивая подзорную трубу, то складывая ее вновь, опять хватался за карты. Все смотрели на него как на безумца: он явно винил в провале похода лишь себя одного, казалось, еще секунда – и он прыгнет в воду…

Я не слушал его и механически, словно во сне двинулся вперед.

– Берроу, прекратите вашу глупую панику! – рявкнул Ситтон. – Черт бы вас побрал с этим театром!

Спустившись несколько вниз, я оказался на равнине, которая через две мили заканчивалась целым лабиринтом непроходимых торосов, и, увязая в снегу, побрел к видневшемуся неподалеку пологому каменному берегу острова. Во что бы то ни стало я хотел подняться по склону на его вершину, поднявшуюся чуть не втрое выше грот-мачты «Октавиуса», и увидеть оттуда общую панораму. Я был настолько погружен в себя, что не заметил даже, как отдалился от своих товарищей, не слыша их призывных криков. Примерно через полчаса достигнув острова, я начал подъем по смерзшейся, безжизненной каменной поверхности, на которой были островки снега. Высоко подниматься мне не пришлось – скоро я увидел то, что мне было нужно. Лучше бы мне не увидеть этого никогда: проходов между островами не было, все впереди, насколько хватало глаз, было наглухо сковано льдом. Я откинул капюшон с головы, как будто это могло помочь мне увидеть что-то, и, застыв на месте, неподвижно смотрел на разбившуюся надежду, даже не ощущая ледяного ветерка, бившего прямо в лицо…

Какой-то звук слева вернул меня в реальность: я услышал то ли чьи-то грузные шаги, то ли тяжелое дыхание, или же просто чувство опасности всколыхнуло меня изнутри – но, повернувшись, я наконец увидел ее источник.

Глаза у медведя разумные – так я слышал от многих охотников. И самое страшное даже не то, что перед тобой огромный дикий зверь, а то, что смотрит он прямо в глаза, пронизывая и буравя своим взглядом самую душу…